Ведьмовской гримуар 2. Найти себя.

***** Ветер треплет наспех собранные в хвост волосы, облизывает щеки. Нагло забирается под не плотно запахнутое драповое пальто, ещё пуще холодя из без того озябшую душу. Но нет ни сил, ни желания закрыться, дабы урвать для себя хоть частичку тепла. Да и смысла в этом тоже нет, ведь даримый одеждой сугрев лишь мнимый, а внутри куда холоднее. Там больше нет ничего. Ни чувств, ни эмоций - выбито, вытравлено все дихлофосом реальности. И только холод и мрак. А еще пустота...Вязкая, притонная в своем погостном смраде. Перекидываю центр тяжести с одной ноги на другую с целью сделать хотя бы один шаг прочь. Но кожаные, грубые ботинки словно вросли в сырую землю. Погрязли в ней вместе с мыслями, щедро засыпанными броском первой чернеющей горсти на крышку гроба. Сперва одного...Затем другого... Из траурного ступора вырывает лишь перезвон металлических трубочек, что называют музыкой ветра. Но я точно знаю, что источника звука здесь нет... Попросту не может быть. Он лишь в моей голове и лишь потому, что так звучит моя тревога, ведь он уже рядом. Не вижу еще, но чувствую присутствие в терпких нотах муската и сигаретного дыма, что приносит ветер, в тяжести, сковывающей закостеневшее нутро. Конечно он здесь. И взгляд уже готов метнуться на поиски палача моей души, но цепляется за верхушки деревянных православных крестов, путается в черноте траурных лент и вновь опадает к носкам ботинок, минуя грубый метал кладбищенской ограды. Финальные аккорды приближения опасности принимаю уже постфактум в неспешной поступи, глухо сминаемой землю за моей спиной, да в тлеющем окурке, брошенном рядом со свежей могилой. —Вот оно - реальное деление жизни на «до» и «после» ... - шеи касается теплота чужого дыхания, взрываясь в груди канонадой отторжения, —чувствуешь разницу? Чувствую ли? Уже нет. Уже нет ничего. Нет даже страха. Лишь злость непонимания и один вопрос, что срывается в ответ, разрезая могильную тишину: —За что ты так со мной? —За что? —тонкая, злая ирония пропитывает риторичность повторения, а затем крепкая хватка рук на моих плечах и резкий рывок, разворачивающий мой мир, да концентрирующий его в сизом пепле уже совсем чужих глаз, — за любовь, Мелисандра, —звучит короткая эпитафия, за которой мои, искусанные в кровь губы сминают жестким поцелуем другие, уже совсем чужие, но от чего-то до сих пор любимые. Любимые, несмотря ни на что. Да, наверно неправильно любить своего палача, но это облегчает принятие неизбежного. Это стирает боль, там, где острые клыки впиваются в плоть, и даже онемение тела воспринимается как должное, а глухость ударов сердца- как отпущение грехов. Мутящийся смертью взгляд скользит сереющей бугристостью его вен, прожигаемых ею же. Он первый, единственный и последний во всем. И я так же буду последней ведьмой на его счету. Пусть так. Так даже правильно, да. Ведь за любовь. Жизнь стремительно утекает. Сознание меркнет, а реальность сворачивается пестрым веером под пологом сомкнутых век, дабы после взорваться тянущей болью в висках и яркостью солнечного света, бьющего через узкую оконную глазницу по сетчатке наново открытых глаз. Сон. Всего на всего сон, колотящий разум своей великой вещестью. Не рвущий глотку криками, не требующий от мышц множественных сокращений в стремительном отрыве тела с постели. И возможное будущее, что он с собой несет отнюдь не такое страшное, в сравнении с другими его вариациями, вот только... Только пустота утраты все еще сковывает душу могильным холодом. И кресты... Православные кресты да кованые ограды —что отнюдь не свойственны нашим кладбищам... «Мама...» — битым стеклом несется по венам понимание, таки приводя меня в вертикальное положение и трамбуя легкие стекловатой. А еще могилы ведь было две...Рядом... а это, вместе с принятым отцом православьем слишком громко говорит об очевидном, моим же звучным всхлипом рвет барабанные перепонки. Руки сами тянутся к лицу, плотнее вжимаясь кончиками пальцев в сомкнутые веки — жалкая попытка не иначе как стереть увиденное. Истошно глушу ладонями новый всхлип, пока пропитанный отчаянием воздух распирает легкие, рваными потоками выбиваясь наружу. —Джексон?.. — тихо и глухо, словно сквозь вакуум, доносится родной голос, фонящий растерянностью, заставляя вспомнить, что по крайней мере этой ночью я не была одна. Спешно стираю с глаз, застившую взор слякоть, попутно пытаясь выровнять сбившееся дыхание. Но стоит взглянуть на своего мужчину, что, замерев в пороге, напряженно меня сканирует, как все попытки привести себя в относительною норму степенно терпят фиаско. Одной рукой Браоз упирается в дверной косяк, пока вторая застыла в прерванном процессе вытирания темных волос контрастно белым полотенцем. Капли воды скапливаются на кончиках слипшихся черных прядей, срываясь в короткий полет до широких мужских плеч. И прихватив с собой мой взгляд, тонкими струйками бороздят оголенное до пояса тело, стекая в мою душу болезненной приторностью принятия страшной, жестокой реальности. —Мэл...? — гремит новая попытка не иначе как звуково оживить меня, ведь тело словно свинцом налилось, и я наверно даже не дышу, концентрируя свое внимание уже на кровавых пятках брошенной у стены мужской кофты, что этой ночью была расстелена под мои бедра. Разум и вовсе отказывается работать, концентрируясь лишь на цветовых восприятиях смолянисто-черного в обрамлении мягкости белой махры и ржаво-красного въевшегося в светло серую ткань. Потому то, что Доминик уже рядом воспринимается лишь постфактум, когда длинные пальцы фиксируют мой подбородок, своим легким давлением погружая в жгучесть плавленого серебра. И вот этот новый контраст кипящей тревогой стали с мертвым, погостным пеплом, виденным мною во сне, окончательно сшибает напускную завесу. Да! Черта с два со мной все в порядке! И нет! Нихера я не смогу это вынести — уж слишком объемен груз. И больно. Безмерно больно. А самое главное — не правильно! Не так после самой важной ночи должен начинаться новый день. Не так должно быть, когда рядом с тобой возлюбленный душой и телом человек. Но что вообще в моей жизни происходит правильно? —Мэли... — родное дыхание путается в волосах, пока крепкие руки берут уже ослабленное истерикой тело в свои объятия. Грудину жестоко кромсает полное отчаяние, заставляя плоть конвульсивно содрогаться. Горячие слезы текут по щекам, смазываются об оголенные плечи к которым я никну плотнее, сжимая пальцами натянутые мышцы, ногтями оставляя красные борозды на коже. —Что ты видела? — наконец догадывается Доминик, но вместо ответа я лишь отрицательно трясу головой, продолжая здесь и сейчас оплакивать свое уже никогда не состоящееся счастье.