l.
30 марта 2022 г., 21:40
Все, что было известно Пирсу о Лондоне — в нем дождливо, серо и есть Букингемский дворец. Писатели почему-то имели привычку романтизировать Лондон, как романтизировали его люди, в нем никогда не бывавшие: дожди и туманы, красные автобусы, именитые дворцы, британский акцент, черные зонты и серые пальто, кофе на вынос — обязательно пряный латте, пабы, старые машины, вечная осень и Биг-бен — разве не вдохновляюще? Ничего из этого, включая романтизирующих писателей, Пирса не привлекало.
Стоило бы порадоваться, что штаб европейского подразделения B.S.A.A. находился в стране, где говорят по-английски, и ему хотя бы не придется изъясняться жестами, раздражаться и пытаться вникнуть в поток непонятной обращенной к нему речи. И Пирс бы порадовался, если бы британский английский не казался таким же чужим, как немецкий или французский. Он искренне считал, что у него нет способностей к языкам, ему всегда больше нравились точные науки, он отлично ориентировался в математике и физике, но на родной английский и обязательный в школе испанский, на котором говорила половина его родного города, у него уходило катастрофически много времени и сил. Зато Пирс отлично понимал пушту.
Нико, ударяя его британским акцентом и своей эмоциональной манерой речи, как сунутым в чулок камнем, на позапрошлой неделе уговаривала его приехать на плановый техосмотр так упорно, что легче было согласиться. И вовсе не потому, что Пирс повелся на заверения капитана Редфилда о том, что ему нужны друзья.
Пирс совсем не был готов к Англии, даже если провел неделю, размышляя, какой он — декабрьский Лондон. Плюющий в лицо моросью, пробирающий холодным ветром, царапающий открытые участки кожи, неприветливый и как будто обижающийся на всех, кто к нему приехал без предупреждения. Мерзкий мстительный интроверт — вот и весь Лондон.
К великому сожалению, предрождественский Лондон был прямо таким, каким его мнили писатели романтики. Везде были серые пальто, ото всех пахло пряным латте, на подоконниках кафе светились гирлянды, по закоулкам прятались влюбленные пары и все было таким неподдельным, как будто скептицизм Пирса сейчас должен был от него отделиться, капитулировать и прыгнуть в Темзу. Если бы у Пирса не было привычки носить шарф, он бы его обязательно купил, чтобы вздернуться на нем в ближайшей телефонной будке. Они красными вспышками торчали прямо из тротуаров и как будто компрометировали Лондон перед всеми, кто в него не верит. Красные телефонные будки, искренне считал Пирс, это атрибутика массовой культуры, которая не умеет показать ничего, кроме стереотипов.
Шарф у него был, и снимать его, чтобы скрутить удавку было как-то опрометчиво. Не так сильно было его стремление к самоубийству в этот конкретный момент, чтобы мерзнуть. Погода, если верить термометру в автобусе, была очень даже теплая — семь градусов выше нуля, но вот здесь-то Лондон ему точно врал. «За бортом» он на своей собственной шкуре ощутил максимум три, так щедро сдобренных моросью и северным ветром, что и их признавать не хотелось.
Зато Лондон, как и любое место в мире, был знакомо бестактным. Еще в Америке ему пришлось привыкнуть к постоянно надетым на руки перчаткам и спущенным рукавам, оттого еще большей нелепостью оказалось оставить их на тумбочке в прихожей квартиры в Вашингтоне. Теперь каждый взгляд, адресованный Пирсу, был направлен не в глаза, а на серый протез, который не всегда удавалось спрятать в кармане.
Как хорошо, что с хирургом ему повезло и на лице не осталось следа пострашнее, чем аккуратный, даже в некотором роде изящный, бледный тонкий шрам. Пирс за время вынужденного отпуска, включавшего в себя неотключаемую функцию каждодневного созерцания Джейка Мюллера, насмотрелся на его рваную борозду и точно не хотел себе такую же.
В штабе B.S.A.A., тащиться до которого пришлось на двух автобусах, потому что спускаться в метро Пирс не рискнул, опасаясь не сориентироваться в непривычной схеме веток и опоздать к назначенному времени, никто на его руку странно взглянуть даже не успел. Нико прицепилась к нему прямо у входа, пропустив через турникет с помощью своей ключ-карты.
Пирс вздрогнул от фантомного ощущения холода, только взглянув на нее. У нее были татуировки на ребрах, и она светила ими круглый год, даже в предрождественскую холодную пору они выглядывали из-под кромки укороченного свитера, не обремененного, видимо, функцией согревать хозяина.
Нико совсем не отличалась от той себя, с какой Пирс познакомился в сентябре. Она не была похожа на коренную англичанку — у нее был бардак на голове, она была улыбчивая и пахло от нее не пряным латте, а сигаретами и каким-то явно лимитированным рождественским ароматом, которые почти все производители духов обязательно выставляют на продажу уже в начале ноября каждого года. Это он знал, потому что три года подряд в начале ноября стабильно отказывался от предложений Шерри пахнуть имбирным печеньем с ней за компанию. Пирс был почти уверен, что Нико не носит никакого серого пальто — это такой скучный цвет для нее, что зонт у нее не черный и что старой машины у нее нет. Хотя в старые пабы, зазывающие деревянными вывесками в свои уютные подвалы, она наверняка ходит со своими наверняка многочисленными друзьями.
— Как я рада, что ты не забил на мое приглашение, — Нико хлопнула его по протезированному плечу. — Чувствуй тут себя как дома.
Дома никто не произносит все, что она произнесла, так, как она это сделала, но Нико, пахнущая глинтвейном — Пирсу никто никогда не варил глинтвейна, но запах он все равно узнал, потому что иногда покупал его в кофейнях, все мечтая, что кто-нибудь ему его когда-нибудь сварит, — и сигаретами, а не сырой одеждой, все равно делала сочащееся ото всюду британское уныние чуть менее серым и чуть более дружелюбным. Она была какая-то слишком инициативная для города, который Пирс мнил исключительно инертным, — хваталась привыкшими к работе пальцами за чужое плечо и выволакивала на метафорический белый свет просто потому, что хотела.
Пирс знал, что о нём и его отрезанной ведущей руке Нико узнала ровно тогда, когда её запросило североамериканское подразделение, но все, что произошло дальше, произошло исключительно из-за её энтузиазма. Нико завалила его идеями, преследуя во многом собственные цели, но Пирс, ощущая необходимость выбраться наконец-то из постели и вернуться в строй, по этой горе эскизов и информации смог взобраться до самого верха сырых каменных стен своего унылого колодца.
Лондонский штаб изнутри ничем не отличался от Вашингтонского, только был больше и ощущался как-то поважнее — как и ожидалось от головного отдела.
И украшен к Рождеству штаб был совершенно так же чересчур, как родные пенаты Пирса, что было вполне объяснимо. Для людей их рода деятельности Рождество — особенный праздник, мост, соединяющий нормальную мирную жизнь и их вечную войну. Это дни, когда можно было не думать о ненормальном мире, о биотерроризме, о постоянной опасности и старухе с косой, стоящей за левым плечом. В Рождество большая часть сотрудников по наряженным улицам возвращалась в наряженные дома, где их кто-то ждал, где пахло печеньем и не было ничего, кроме безопасности, как будто то ужасное и беспощадное, во что с каждым днем все стремительнее превращалась жизнь, не могло просочиться в приоткрытые окна, щели фундаментов и распахнутые в приветствии входные двери. Пирс в самом деле любил Рождество, но понял его до конца только во время службы в армии.
Прошлое Рождество было до того ужасным, что к грядущему Пирс относился с непривычной опаской.
— Эй, хмурый парень, — Нико щёлкнула пальцами у него перед носом, — не нужно крушить взглядом нашу скромную обитель.
— Ничего я не крушу. — Пирс нахмурился ещё больше, проходя за ней в кабинет.
— Ну да, да, — Нико кивнула, — у тебя на лице написано, что ты ненавидишь каждую гирлянду и еловую веточку здесь.
В её кабинете на доске с различными чертежами тоже висела гирлянда, причудливо подсвечивая некоторые фрагменты, как будто она здесь собирала доселе невиданную машину радости. К слову, Пирс понятия не имел, что она могла тут собирать.
— Чем ты здесь занимаешься? — рассматривая чертеж ещё одного протеза, куда более функционального, чем «обычная скучная рука», спросил Пирс.
— Спасаю задницы твоих коллег оперативников. — Нико подошла к доске и ткнула пальцем в чертеж. — Но вот это… Это будет разрыв. Хочешь такой?
— Нико… — устало выдохнул Пирс, — я даже не представляю, как этим пользоваться.
— Минутку, — она вздернула руку. — Ты пользовался чертовско́й рукой и даже не хочешь повторить?! В Америке все такие скучные?
Это он слышал от нее кучу раз за то время, пока они обсуждали его нынешний протез, скучный и полностью его устраивавший. С ним бы еще совладать, перестав чувствовать фантомные боли и бессилие от моментов, в которые «рука» его не слушалась.
Не то чтобы своим опытом использования «чертовской руки» Пирс гордился и хотел бахвалиться. История была самоубийственная, и, хотя поступок был, наверное, героическим, не совладай он с собой, мог бы и похоронить в этой лаборатории капитана вместо того, чтобы ему помочь. Космических масштабов глупость. Нико он о ней рассказывать даже не собирался, она сама все вычитала в отчете, и Пирс почему-то сомневался, что он попал к ней в руки законным путем. Вряд ли отделу разработок доверяют такие документы.
— Это был не самый приятный опыт, — Пирс пожал левым плечом. — Тебе тут и так должно хватать веселья.
— С пушками особо не повеселишься, — Нико уселась на крутящийся стул. — Ладно, зануда, как твоя рука?
— В порядке. — он уверенно кивнул, зачем-то поводя плечом, как будто на проверку.
Плечо, как по команде, заныло, но Пирс, уже привыкший к такому, быстро напомнил себе, что болеть там нечему.
Рука была более чем «в порядке», уместно было бы сказать «как новенькая», потому что в поле или хотя бы к тренировкам его до сих пор не допустили. Крис хотел, и желание его было вполне объяснимым, чтобы Пирс ужился с протезом и всем, что произошло в Китае. Пирс бы с удовольствием посоветовал Крису обратить внимание на собственное состояние в связи со всем, что с ним случилось, но за такие рекомендации, наверное, можно было получить такой силы выговор, что никакое особенное отношение капитана к нему его бы не спасло. Тем более, Крис был прав, ничего хорошего в том, чтобы возвращаться на службу, не привыкнув к новой конечности, и в итоге подвести кого-нибудь, не было.
Хватило с него и того, что Крис заставил его писать отчет о том, как он провел свой отпуск, и приложить фото-доказательства. За этой идеей так хорошо слышался голос, принадлежащий не капитану, а агенту Кеннеди, что Пирс даже почувствовал, как зарождается в глубинах подсознания давно утихший подростковый бунт. Как бывает, когда одинокий родитель знакомит свое чадо со своим новым партнером, а этот самый партнер зачем-то тянет к ребенку руки.
Пирс чувствовал себя ужасно глупо, со всей ответственностью расписывая закаты на Калокаири, но где-то к середине даже втянулся, решив относиться к этому, как к эссе, вроде тех, что приходилось писать в академии. Он надеялся, капитан будет так вдохновлен десятью страницами пространных рассуждений о природе архипелага, случайных встречах, приветливых греках и неприветливых туристах, гитаристах и танцовщицах, застывшем времени и, самое главное, спонтанных отпусках, что никогда больше не подумает выдавать Пирсу таких абсурдных заданий.
— Привык? — Нико выглядела чуть более сосредоточенной, даже на стуле не вертелась. — Слушается?
— Почти привык к тому, что иногда она не слушается, — Пирс посмотрел на протез, как будто ожидал увидеть там что-то другое.
— Начнешь тренироваться и это пройдет, — уверенно заверила она, — Ну, раздевайся, посмотрим на нее.
— Зачем? — Пирс натянул рукав ниже.
— Брось, — Нико махнула рукой. — Ты же не можешь ответить мне на два вопроса и улететь в Америку?
Звучало, конечно, глупо. Пирс предполагал, что техосмотр это в первую очередь действительно осмотр, но лучше бы Нико заставила его отцепить руку от плеча, чем снять толстовку.
Нико Голдштейн — лондонское солнце, обманчивое и быстро сменяющееся промозглой сыростью.
Она уже видела все его «трофеи» из Ланьшань, пока они работали над протезом и тем, как он будет сообщаться с пострадавшим поясом верхних конечностей, но тогда это была мера вынужденная, и Пирс готов был почти на все, что попросят, лишь бы все поскорее кончилось. Если бы Нико была хоть сколько-нибудь тактичной, а не комментировала все, что видит и находит крутым, было бы куда проще.
Как и всю историю с потерей конечности, приобретенные шрамы Пирс находил какими угодно, но не крутыми.
Гордиться шрамами он разучился еще в Афганистане. С тех времен у него, снайпера, их осталось совсем не много, но он хорошо помнил ребят, стараниями полевых хирургов вылезших с того света с часто не самыми красивыми метками, за которыми теперь стояли страшные истории, вспоминая которые последнее, что можно было ощутить — прилив гордыни. Хвастовство шрамами — удел подростков, защитивших чью-то честь или выигравших в драке.
За уродливыми шрамами Пирса тоже стояла жуткая история, которой вряд ли кого-нибудь, кроме Нико, можно впечатлить. Только агента Кеннеди, у которого сам его поступок, когда не вызывал злость, вызывал приступ благодарности и восхищения самоотверженностью, но первопричиной здесь был, конечно, не сам Пирс.
— Давай-давай, Баки Барнс, — Нико поторопила его, уступая стул, — С непроверенными шарнирами я тебя отсюда не выпущу.
Стягивая толстовку, Пирс невольно по щиколотку зашел в неприятное ледяное озеро самоанализа. Если выбирать из двух зол меньшее, он бы лучше напился воды из Темзы.
Зачем он прилетел в нелюбимый Лондон по одному только зову Нико? У него даже никаких жалоб на протез не было для того, чтобы потакать ее научному интересу. Более того, он этого самого научного интереса не представлял уже после первого отказа от пугающих шедевров технической мысли, и если Нико надеялась на его «благоразумие», он сам без всяких кавычек благоразумно полагал, что даже в колыбели гения ничего не изменится.
— Ты думаешь, ты так плохо сработала, что хватило пары месяцев, чтобы там все развалилось? — спросил Пирс, не глядя на манипуляции Нико с протезом.
— Ты, вроде как, должен больше меня смыслить в непредвиденных ситуациях, а? — она спрашивала со свойственной ей забавой.
— Каких? — Пирс снова зацепился взглядом за доску с чертежами.
— Может, ты зашел в изучении руки настолько далеко, что попытался ее оторвать, откуда мне знать?
— Кто вообще так делает?
Нико ему не ответила и, может, к лучшему, потому что Пирс не имел никакого желания в очередной раз втягиваться в спор о том, что он должен быть заинтересован в функциональности протеза, когда у него есть возможность оснастить его чем-то кроме скучного дизайна.
Пирс иногда задавался вопросом: как Нико не умерла от возмущения, создав эскиз в том виде, в котором в итоге и воплотилась его новая рука? Он был настолько «обычным» и так отличался от остальных ее работ, что Пирсу было даже жаль, что Нико пришлось потратить время на то, что ее не вдохновляет. Разве это не убивает творческих людей?
На доске висел чертеж протеза со встроенным в него металлическим хлыстом и двумя изогнутыми лезвиями вместо кисти. Пирс тут же усомнился в жизнеспособности модели — как такая штука вообще может сообщаться с нервной системой человека?
Приписанное абсолютное неземному чертежу название заставило его в возмущении повернуть голову к вращающей его кисть в разные стороны Нико, но едва он открыл рот, дверь в кабинет отворилась без всякого предупреждения и с почти театральным ударом о стену — помешала только стоящая возле нее коробка.
Пирс как никогда раньше ощутил сожаление от того, что не остался в США.
— Скажи, что ты не принес очередной мой шедевр в состоянии пережеванного завтрака. — Нико нисколько не смутилась как казалось Пирсу внештатной ситуацией.
— Принес. Не твой, а свой. — гость прошел кабинет в уверенных четыре шага и лишь опустив на заваленный стол изуродованное нечто, обратил внимание на Пирса. — Привет. Ты Пирс, да?
Парень говорил с отличным от британского акцентом, но нужно было сильно сосредоточиться и отстраниться от происходящего, чтобы понять, зачем ему все эти лишние гласные в конце слов и странный тон. И хоть Пирс не мог сказать, какой язык для вошедшего родной, долгожданное отличие от мерзкой лондонской атмосферы заставило общий неисчезающий фон раздражения ослабнуть хотя бы на секунду.
— А, — Нико, будто только поняв, что произошло, обратила внимание на них обоих. — Я тут вроде как занята, зайдешь позже? Этому парню не нравится, когда на него смотрят.
— Этот парень все еще сидит здесь, — Пирс ссутулился без другой возможности прикрыться.
— И он самый занудный человек на всех планетах.
— Так это он — Пирс?
С каждым их словом ситуация все больше походила на посредственную комедию, в центре которой Пирс никогда не хотел оказываться. Но его рука все еще подвергалась как будто бы показательным и ненужным манипуляциям Нико, так что он не мог просто встать и уйти, оставив этих двоих существовать в своем ситкоме.
— Да, он… — Пирс осекся и на мгновение прикрыл глаза, пытаясь подавить раздражение. — Я. Пирс. А ты Неро, да?
— О, так ты меня знаешь? — Неро уселся на край стола. — Пожал бы тебе руку, но извини.
Он махнул правой рукой, и только сейчас Пирс заметил, что половины не было, а под закатанным рукавом бордового свитера блестела кромка регистратора. Должно быть, изуродованным нечто был отсутствующий протез.
Конечно, Пирс знал. Он слышал о первом лейтенанте Редгрейве еще год назад, когда на брифинге перед операцией в Эдонии был оглашен список задействованных в ней офицеров европейского отделения. Первый лейтенант Редгрейв, согласно немногочисленным просочившимся аж в Америку слухам, был отличным оперативником.
Список удачно завершенных операций, о которых Пирс слышал и до этого, подстегивал естественный интерес к вроде бы выдающейся личности, поэтому уже после инцидента с К-вирусом, так ни разу и не столкнувшись с Неро, Пирс запросил его досье в один из дней, когда занять голову кем-то кроме пропавшего капитана Редфилда было физически необходимо.
На досье не было особых пометок, а внутри не обнаружилось никаких «белых пятен», пусть у Пирса и не было цели их найти. Помимо краткой биографической справки, там был впечатляющий список инцидентов, удачно разрешенных с минимальными потерями — что не снилось североамериканскому отделению, заметка о возможности заменить техника в отряде в случае потери оного, удивительное отсутствие дисциплинарных взысканий и приложение с заявлением на перевод в другой отряд.
В характеристике Пирс не нашел ничего о неспособности подчиняться приказам или о невыносимой конфликтности, поэтому предположить причину перевода не мог. Разве что не внесенный ни в какие официальные бумажки инцидент.
Если не кривить душой, после вечера, проведенного за изучением нескольких отчетов по упомянутым в досье Редгрейва инцидентам, Пирс мог бы сказать, что самую малость восхищен его работой. О нем самом-то капитан Редфилд часто не забывал вписать исключительную правду со всеми ее шероховатостями, так что вряд ли досье первого лейтенанта Ниванса было хотя бы в половину таким безупречным.
К моменту первой встречи Пирс знал даже как-то слишком много для того, чтобы жать руку без смущения.
— Мы работали вместе? — Неро всмотрелся в его лицо.
Пирс терпеть не мог, когда на него смотрели так, как смотрел Неро. Непреодолимое смущение при пристальном внимании всегда провоцировало раздражение — легче защититься, напав первым, чем ждать скорее всего неприятное высказывание или вовсе провокацию.
Но Неро до сих пор не отпустил ни одного сомнительного комментария насчет его внешности и даже косо не взглянул, поэтому Пирс посчитал честным хотя бы попытаться не огрызаться раньше времени.
— Формально, — он отвлекся на Нико, наконец отпустившую его руку. — В Эдонии.
— Точно, — Неро щелкнул пальцами. — И ты запоминаешь имена всех оперативников или только избранных?
— Эй-эй, — Нико скрестила руки на груди, — не все в мире — твои фанаты, ты в курсе?
Пирс воспользовался шансом уйти от ответа и встал, чтобы наконец одеться. Нико вряд ли сделала это специально (по крайней мере, Пирс надеялся, что у него на лице не написан восьмым шрифтом пересказ вечера наедине с бутылкой пива и чужим досье), но он все равно был ей благодарен за возможность не выдумывать, зачем ему было запоминать чужое имя.
— Кстати, Пирс, — дождавшись, пока он закончит с одеждой, Нико снова обратила на него внимание. — Можешь познакомиться с дизайнером своего скучнейшего протеза.
— К вашим услугам, если хорошо попросите, — Неро картинно поклонился, когда Нико указала на него обеими руками.
Заметка о знаниях лейтенанта в области инженерии не дала Пирсу усомниться в словах Нико, но он все равно удивленно глянул сперва на руку, а потом на ее дизайнера. Нико работала над протезом, казалось, на чистом энтузиазме, неужели она смогла вовлечь в это кого-то еще? И хотя в ее даре убеждения сомневаться тоже не приходилось, на первый взгляд Неро не казался человеком, легко поддающимся на чужие уговоры. Скорее наоборот — он бросает одну харизматичную фразу, и все соглашаются без раздумий.
— Эм, — внезапная необходимости выразить благодарность заставила язык онеметь от неловкости. — Спасибо, мне все нравится?
— Уверен? — Неро секунду пристально смотрел на него, а потом рассмеялся. — Расслабься, Нико уже передавала мне твои восторги.
— Не было никаких восторгов. — Пирс глянул на девушку, поднявшую руки в примирительном жесте.
— Так она и сказала.
Ощущение нахождения на главной роли в посредственной комедии, которое Пирс похоронил раньше времени, вернулось, и теперь он чувствовал ужасное желание перестать быть неловким тихим парнем между двумя харизматичными экстравертами. Декабрьский Лондон и весь дискомфорт, который он уже доставил Пирсу, капитулировал, не в силах тягаться с происходящей здесь и сейчас ситуацией. Злиться на этих двоих не получалось так же быстро и естественно, как на того же по умолчанию раздражающего Джейка Мюллера, поэтому Пирс злился на самого себя, теряющегося в словах и реакциях из-за чувства долга перед Нико и подспудного уважения к лейтенанту.
В следующий раз, когда Нико позвонит ему, он сбросит столько раз, сколько потребуется.
— Все нормально? — Пирс махнул рукой, обращаясь к Нико.
— Как новенькая. — она хмыкнула, явно довольная собой, и снова сложила руки на груди. — Ты точно…
— Я точно не хочу делать ее функциональнее, Нико, — он обратился к Неро. — Что случилось с тем, что ты принес?
— С этим? — Неро взял со стола развороченный протез. — Взорвался. Похоже, его закоротило.
— Вот поэтому, Нико, я и не хочу делать ее функциональнее.
Нико возмущенно цокнула языком и из её рта полились местами непереводимые британские доказательства того, что во всех поломках протезов Неро виноват сам Неро, и его подобные визиты убивают мотивацию в каждом втором травмированном солдате, эффективность которых можно было бы повысить, если бы… Если бы Пирс понял хоть одно слово из всех, что она сказала дальше. Усталость давила на уши с каждым не американским словом, и Пирс поймал себя на том, что просто молча смотрит на Нико, пропуская все мимо. Она все равно его не убедит.
— И в конце концов, никто из вас не понимает вкуса жизни, заключенного в разнообразии. — она поставила точку и поправила очки.
Пирс глянул на нее, а затем на Неро, который, кажется, смотрел на него и до этого, а теперь просто пожал плечами:
— Она права.
Еще одно слово о протезах, функциях и упущенных по глупости возможностях, — вдруг почувствовал Пирс — и кто-нибудь пострадает, поэтому он, зацепив со стула куртку и рюкзак, поспешил выпутаться наконец из этой ситуации.
— Большое спасибо за техосмотр, приятно было познакомиться, — Пирс повернулся к присутствующим по очереди, — Мне пора.
— В следующий раз я тебя точно уговорю, — не восприимчивая к чужим настроениям Нико уселась на стул и подъехала к рабочему месту. — Не разрушь Лондон по пути в аэропорт, Эбензел Скрудж.
Он вовсе не злился. Но если бы прямо сейчас на пути встретилась красная телефонная будка, он, возможно, почувствовал бы в себе прилив деструктивного желания пнуть ее посильнее.
Нико не виновата в своем вечном энтузиазме, технических амбициях и стремлении их реализовать. Но было бы здорово, если бы за несколько месяцев она хотя бы раз услышала и приняла его «нет» за «нет» с жирной точкой на конце, а не за временную меру и заигрывание с ее даром убеждения.
Пирсу не нужен был функциональный протез с выезжающим из запястья ножом, хлыстом или электрошокером, он не хотел себе усиленный хват или бур вместо предплечья. Ему нужна была его настоящая, из плоти и крови рука, сообщающаяся с телом естественным образом, а не через пластину серого металла и провода. Даже если в протез можно было бы вмонтировать самонаводящийся — всегда в яблочко! — пистолет, да хоть бы ему на замену выдали руку короля Мидаса, превращающую все в золото, это бы не заменило возможности ощущать подушечками пальцев предметы, касаться их не глядя и безошибочно определять, не чувствовать себя манекеном, а главное — выглядеть как нормальный живой человек, а не как мерзкий гибрид человека и робота.
Если бы Пирс все еще был маленьким мальчиком, верящим в чудеса, сегодняшней ночью он загадал бы, чтобы Санта Клаус сделал его нормальным.
Как по заказу рука заныла, нигде конкретно и везде сразу. Всякий раз, когда такое случалось, Пирс в конце концов приходил к едва сдерживаемому желанию действительно выдрать муляж конечности из плеча, потому что других идей о купировании фантомной боли у него не было.
Таким как он, вообще-то, предписано посещать терапевта и, если заглянуть в талмуд с правилами, то выяснится, что руководство не может допустить его к работе без нужной росписи, но это алгоритм для организаций, действительно заботящихся о своих сотрудниках, а не для B.S.A.A., способной махнуть рукой на пропажу ценного кадра. Пирс был уверен — их штатному мозгоправу хватит одной его натянутой улыбки, слов о том, что он в порядке и непринужденной позы, чтобы отпустить его в поле, даже если бы за время отпуска в нем развилось неутолимое желание стрелять по своим.
Может быть, в головном отделе с этим справляются лучше? По крайней мере, их протезированные сотрудники, кажется, берут от новой жизни все, что она предлагает им умелыми руками Нико Голдштейн.
— Пирс!
Оклик заставил Пирса остановиться прямо посреди холла, который он успешно преодолевал без мысли о том, что у него нет электронного пропуска для преодоления турникета на выходе. Вряд ли выйти отсюда без него сложнее, чем войти, но мысль о собственной опрометчивости как-то неприятно поскребла ноющий висок выводами о собственной почти подростковой вспыльчивости.
И хотя он понятия не имел, зачем Неро пошел за ним, он все равно был уверен, что окликни его Нико, было бы в сто раз лучше. Во-первых, Пирс знал, чего от нее ожидать, во-вторых, он оказался внезапно очень смущен своим интересом годичной давности. И в два раза сильнее — этим своим смущением.
Это катастрофа. И что бы ни произошло дальше — будет только хуже.
Декабрьскому мерзкому Лондону лучше взорваться и избавить Пирса от мучений прямо сейчас.
— Да? — он обернулся с как можно более непринужденным видом.
Неро направлялся прямо к нему такими же бодрым широким шагом, каким до этого стремительно пересек кабинет, и на лице у него была странная дружелюбная улыбка, безосновательно, но ощутимо напрягшая Пирса. Вряд ли, конечно, Неро собирался превратить ее в язвительную, затащить его за угол и, прижав к стене, подробно рассказать, где и в чем он ошибся, разозлившись на Нико, но и привычное недоверие к чужому вниманию почти никогда не мотивировалось неплохой логикой Пирса.
— Через сколько твой самолет? Через три часа?
— А что? — Пирс оглянулся по сторонам пустого холла. — Где-то вспышка и рук не хватает?
— Да нет, — Неро поднял правую руку, к регистратору на плече которой теперь был подключен привычный глазу «обычный» протез. — Все в наличии.
— Я… — Пирс нахмурился, выбирая слова. — Имел в виду не это.
— Да, Пирс, это вроде как очевидно, — чужой тон ясно говорил, что неловко за случайный каламбур только Пирсу. — Так, три часа. Я успею показать тебе лучшую пиццерию в городе.
Вот это Пирс и имел в виду, размышляя ранее про видимую с первого взгляда харизму. Неро был так уверен в себе, что даже не поставил это как вопрос.
Со своей улыбкой, тоном, белыми волосами и синим плащом, накинутым где-то между их встречей в кабинете и этим разговором, Неро был ужасно похож на Ледяного Джека, мультик про которого Пирс от скуки посмотрел недавно. Было в его предложении что-то похожее на подстрекающий к игре снежок, брошенный и попавший в самый центр желания отказаться только для того, чтобы отказаться.
Тем не менее, такое внезапное предложение от едва знакомого человека заставило Пирса растеряться. Неужели Неро из тех пугающих людей, которые пытаются завести более близкое, чем обмен любезностями, знакомство с людьми сразу после первой попавшей в голову мысли об этом?
— Зачем?..
— Во-первых, потому что мы с Нико тебя обидели, — он показательно оттопырил большой палец правой руки, которой нисколько не стеснялся: ходил с закатанными рукавами на обеих. — Во-вторых, потому что я не верю в американскую пиццу, а ничего, кроме пиццы не является хорошим способом поднять настроение.
Пирс совершенно не хотел мыслить стереотипами, основывающимися на шутках, но, когда Неро повторил слово «пицца» пару раз, у него наконец появилось предположение о природе его акцента. Когда-то, около трех лет назад, он провел полтора часа в мучительном просмотре «Укрощения строптивого» в оригинале, так что итальянский язык врезался в его голову как излишне эмоциональный и очень, очень наполненный гласными. Второй тезис он так и не проверил, поленившись найти в интернете какой-нибудь текст, но он все равно отлично объяснял обилие несуществующих даже в британском английском гласных, которыми Неро щедро посыпал конец каждого третьего слова в своей речи.
Но важным сейчас было не это.
— Никто никого не обижал.
Это ведь звучало лучше, чем «ты здесь ни при чем» или «не обидели, а разозлили», правда?
— Как скажешь, — Неро пожал плечами, — тогда ты забудь про первый пункт, а я буду думать, что твое лицо такое грустное, потому что тебе очень не нравится Лондон.
— Он мне правда не нравится, — Пирс глянул на улицу, где за стеклянной дверью, кажется, кончился дождь.
— Соглашайся, и он станет чуть приятнее. — Неро обошел его, подначивая думать быстрее. — Идешь?
— Только чтобы убедиться, что ты не прав.
Неро обернулся через плечо и с уже почти не напрягающим вниманием посмотрел на Пирса. Только после долгого, по меркам предшествующего диалога, молчания, он тихо хмыкнул, не скрывая усмешку:
«Окей».
Погода за те полчаса, что Пирс провел в здании, не изменилась совсем. Сомнений нет — Лондону не хватит и сотни лет, чтобы перестать быть мерзким и слякотным. Даже если завтра в него перенесут столицу Бразилии и начнут проводить карнавалы, он все равно останется городом, атмосферу в котором формирует и диктует погода, протаскивающая за собой черные зонты и серые пальто.
Лондон обречен и безнадежен.
Белые волосы Неро на фоне серосырости города выглядели как чистый снег, которого здесь никогда не бывает. В нём, проходящем мимо гирлянд, венков и растяжек в витринах с улыбкой на лице было куда больше Рождества, чем во всей этой мишуре, и Пирс невольно засмотрелся, безуспешно пытаясь погасить в себе душевный подъем.
Он, Пирс, тоже — обречен и безнадежен. По крайней мере до тех пор, пока, за десять минут накрутив себя неловкими воспоминаниями, находит в едва знакомом человеке повод для радости в самый отвратительный день в самом отвратительном городе.
Три часа до вылета вдруг начали казаться громадной отсрочкой, возможностью надышаться перед смертью, потому что он знал наверняка — стоит самолету взлететь и с каждой секундой тяжелеющая голова сразу же взорвется рефлексией всего, что уже успело и еще успеет ощутиться. И самой неприятной, бесспорно, будет дискуссия с самим собой о том, почему он вообще находит проблемой радость встречи с новыми людьми. Как будто так было и раньше.
Неро, обещавший Пирсу улучшить впечатления о Лондоне, привел его в заведение, двери которого оказались по меньшей мере порталом в другую страну. Пирс очень походил, может даже по своему собственному желанию, на сноба, но на самом деле им не являлся, поэтому скрыть от придерживающего перед ним дверь Неро удивления, а от самого себя — второго душевного подъема, не вышло.
— Это, конечно, не Милан, но…
Кафе или ресторан — Пирс никогда не был силен в классификациях — был втиснутым на первый этаж типичного лондонского дома куском типичной итальянской улицы, фотографиями которых в последнее время полнился интернет. Черные кованные столики со стеклянными столешницами, бежевые, увешанные искусственной лозой стены, деревянные полки и что-то определенно итальянское из динамиков, спрятанных в неживом винограде — не хватало только точечного и, наверное, националистского подбора персонала, но он, очевидно, был невозможен в условиях фрикционной безработицы.
— Интересные у тебя методы знакомства с Лондоном. — Пирс поймал себя на том, что, сидя за столом, смотрит куда угодно, но не на Неро, сидящего теперь всего в полуметре напротив.
— Так, давай на чистоту, — Неро откинулся на спинку стула и скрестил руки на груди. — Что тебе сделал этот несчастный город?
— Не слишком ли это личный вопрос?
— Только если ты не из тех, кто цинично презирает местную туристическую романтику просто так, — Пирс невольно перевел взгляд на Неро, стоило ему озвучить скорее шутку, чем предположение, и тот тут же усмехнулся. — Я угадал? Прости, но…
— Но — что? — привычный порыв огрызнуться наконец нашел момент для реализации, — Скажи, что это глупо и по-тинейджерски, и мы закроем эту тему.
— Я только хотел сказать, что ты не выглядишь как кто-то, кто делает выводы о чем-то, не рассмотрев подольше. — Неро, зато, не сводил с него взгляда вообще, рассматривал подольше.
— Ты только что сам так сделал.
— Ну, в отличии от тебя и ситуации с городом-который-нельзя-называть, у меня хотя бы есть надежда и желание познакомиться с тобой поближе.
Неро пожал плечами так непринужденно, как будто прокомментировал неменяющуюся погоду или ответил на элементарный вопрос. Пирс отвел взгляд, почувствовав, как горит шея в тех местах, где вылезают розовые пятна смущения. Чужая открытость практически сбивала с ног, Пирс в своем Вашингтоне давно не видел подобного: экстраверт капитан Редфилд открестился от него двумя подряд отпусками, один из которых он провел с Шерри и Джейком, которые выбрали коммуницировать как угодно, но не прямыми выражениями своих желаний. С ними двумя, в первую очередь из-за Мюллера, оказалось проще простого забыть, что взрослые люди не тратят время на анонимные записки и дерганья за косички, чтобы продемонстрировать интерес. Позже единственным периодически накатывающим и накрывающим с головой интересом оставшегося наедине с самим собой Пирса была подаренная агентом Кеннеди бутылка виски, который он даже на кончик языка капнуть не мог, после того, как его запугали лекцией о несовместимости его препаратов и алкоголя.
«Тебе станет в сто раз дерьмовее в какой-то момент, но ты не захочешь кому-то звонить, поэтому, когда будешь плевать на рекомендации врача, делай это хотя бы как следует. И, Пирс, не пытайся сделать из горлышка орудие самоубийства, твой капитан открутит мне голову».
Леон не очень часто говорил с ним откровеннее шуток и не-личных историй, но в тот момент Пирсу было не так трудно уловить между строк его странную, наверняка основанную на своем собственном опыте поддержку. Они как будто на пару секунд оказались один на один на встрече для солдат, вернувшихся из горячих точек. Пирс был на таких после Афганистана, после Мархавы, после Эдонии, но после Тат-Цзы так и не смог собраться с силами.
Неро начал говорить что-то, вероятно о том, что смутил Пирса, или наоборот решил добить его чем-то потяжелее, но его прервала подошедшая с целой тележкой извинений за ожидание официантка. Она, как Пирс и ожидал, была вовсе не частью этого лондонского Милана, а следствием фрикционной безработицы: у нее на бейджике было написано в целом достаточное для похвалы за отсутствие у менеджера расистских наклонностей имя — Цзыюй. Её кислотно-зеленые косы, болтающиеся до пояса, низводили до атомов всю потенциальную атмосферу заведения, но, наверное, в этом и был смысл. Если исключить вероятность того, что Неро, перманентно уставший от неродной среды, тащит каждого знакомого в клочок своего национального колорита только по собственному желанию, то такая демонстрация потенциала Лондона к разнообразию кажется вполне оригинальной.
Пирс, предоставив Неро право выбора на свой вкус, сунул руки в карманы и облокотился на спинку стула — постарался принять как можно более на вид расслабленную позу. На самом деле у нее был ряд неудобств вроде врезающейся в протез дуги спинки, и элемент скрытности: руки он в карманах скорее прятал, а не держал просто так. Пирс, как ни старался, так и не привык убедительно демонстрировать нормальность, потому что до сих пор себя нормальным и не считал. Может, самую малость, растраченную на отказ от линзы в правом глазу.
— Я тебя смутил, — констатировал Неро, стоило официантке отойти.
Глупо было надеяться, что он не окажется достаточно упрямым для того, чтобы не отказываться от идеи сказать все, что хочется.
— Ты прямо серьезно настроен озвучивать все, что обо мне думаешь? — Пирс вздохнул, припоминая два предыдущих диалога.
— Я не озвучил даже четверти, — Неро улыбнулся, оголяя ровные белые зубы, чересчур идеальные, по мнению Пирса, который три года провел в брекетах.
В голове от чужой уверенности все смешалось, и Пирс как никогда сильно почувствовал, что растерялся, потому что с вероятностью в девяносто девять процентов продолжал трактовать происходящее неверно. Хуже, чем вылезшее из подсознательного желание понравиться заинтересовавшему его самого парню, только то, что Пирс оставил целый один процент на вероятность реальности его домыслов.
Пятнадцать минут назад он был просто безнадежен, но вот теперь, теперь он уверенно пробил дно собственных ожиданий.
— И не надо, — Пирс качнул головой, стараясь не представлять, что о нем вообще можно было надумать. — Мы сдвинемся с обсуждения Пирса Ниванса, или тебе нравится пытать людей при свидетелях?
— Разве Пирс Ниванс не заслуживает внимания?
— Господи, ты специально издеваешься надо мной?! — Пирс прикусил язык, когда из-за его повысившегося от возмущения голоса вздрогнула пара девушек за соседним столиком.
— Нет! — Неро выпрямился и уперся локтями в стол. — Я видел твое досье. Новички, должно быть, молятся на тебя.
— Скорее на тебя, с твоим неправдоподобным отсутствием выговоров.
— Это из-за коррупции в стенах организации, — он махнул рукой, — Погоди, ты читал мое досье? А я все думал, откуда ты меня знаешь. Как приятно привлечь внимание такого серьезного…
— Боже, — Пирс прикрыл глаза левой рукой, — разве ты не собирался рассказать мне про Лондон? Почему мы говорим об этом?
— Вообще-то, нет, не собирался, — Неро покачал головой, — просто вы с Нико так активно поднимали эту тему, что она показалась мне удачным поводом. Но турист из тебя так себе, так что отложим экскурсию по нестандартным местам на потом.
Пирс мог бы разозлиться на подобную резкую формулировку, но Неро был прав, и эта мысль ожидаемо не вызвала никакого отторжения. Если подумать дольше секунды, то в Неро можно найти кучу черт, пугающе похожих на черты Джейка Мюллера, с которым Пирсу чаще всего хочется подраться, как будто они не просто ровесники, а вместе закончили только шесть классов, но у Мюллера не было притягательной располагающей к себе харизмы и обстоятельств, на уровне подсознания заставляющих Пирса чувствовать себя понятым больше, чем с кем-то, у кого обе руки на месте и в трудовой книжке написано не-солдат.
Обдумав последнюю мысль, Пирс почувствовал, как находиться в этой ситуации стало куда легче, осталось только перестать думать про те самые проценты и вероятности, к выводу о которых он никак не мог прийти, отодвигая мысль на периферию.
— Как давно ты живешь в Англии? — мимо туда-сюда сновали люди и Пирс все больше натягивал рукав толстовки на правую ладонь, когда начинал говорить, — У тебя просто… очень заметный акцент, который не вяжется с послужным списком.
— Пять? — Неро возвел глаза к потолку, припоминая, — Да, пять лет.
Разговаривая с солдатом невозможно остаться за гранью личных вопросов, но они обычно об инцидентах, точках и единичных смешных историях, а не об акцентах и жизни «до». Пирс иногда вообще не помнил, чтобы у него была жизнь «до» Афганистана, а скоро, может, и он сотрется из памяти, чтобы освободить место для блока воспоминаний про B.S.A.A. Неро, кажется, подобным не страдал.
Он рассказал, что до двадцати двух прожил с отцом в Италии — закончил школу и университет, даже не съехав в кампус, — и только потом переехал (с его губ легко сорвалось «сбежал», о котором Пирс постеснялся спросить) к дяде в Лондон. О том, что дядя сюда тоже сбежал, Неро сказал так, как будто никакая это не тайна, а семейная анекдотическая история. А акцент у него сохранился, потому что ему жутко не нравится британский английский, и он даже не старается учиться правильному произношению.
«Зачем, если мой акцент всего лишь выдает во мне итальянца?»
Обычно люди не задаются такими вопросами, стараясь скрыть то, что они не носители, как будто это так важно. У Пирса не было опыта в подобном, но он уже слышал раньше, что американца не скроет даже самое идеальное произношение, и это вовсе не похвала.
— А ты? — Неро откусил кусок горячей только что принесенной пиццы, лишая вопрос всякого шанса на развернутость.
— Я жил и учился в Вашингтоне, и до сих пор там живу.
— А до B.S.A.A.? — он спросил с набитым ртом и Пирс, не удержавшись, закатил глаза из-за этой детской привычки.
— Закончил военную академию и загремел в горячую точку, — рассказывать о своих годах службы желания не было и Пирс искренне надеялся, что Неро тоже не хотел слушать про расстрелы, подрывы и прочие ужасы. Тот, закончив жевать, только смотрел на него трудно идентифицируемым взглядом. — Что?
— Ничего, — он тряхнул головой и взгляд сменился прежним, — просто думаю, есть ли у тебя кто-то, кто каждый день говорит тебе, что ты удивительный.
Пирс испытал желание спрятаться от этой прямолинейности, напитавшей тот один процент до минимум двух. Либо он был совсем отчаянным, либо Неро намеренно некачественно замаскировал очевидный вовсе не дружеский вопрос. Почему бы этому не быть так? Почему бы этому не позволить Пирсу так же халтурно замаскировать вовсе не дружеский ответ?
— Нет, — он прокашлял севший голос, — у меня никого такого нет. Спасибо за… комплимент.
— Итак, — Неро, видимо прислушивающийся к людям вокруг себя, сменил тон, а за ним и тему, — пицца.
Никогда еще на Пирса, пробующего еду не смотрели так внимательно. У него в жизни не сложилось традиционного киношного эпизода, где его девушка учится готовить и испытывает каждое блюдо на нем, прося подробный отзыв даже к картофельному пюре. Неро, сунувший ему тарелку с чем-то посложнее, выглядел так, как будто это был не кусок пиццы, а тест на совместимость личностей. Чтобы догадаться, что эта, в меню значившаяся как миланская, — его любимая, долго думать не пришлось.
Неизвестно, чем кончился бы вечер, если бы Пирс оказался привередлив в еде, или если бы проболтался, что не имеет ничего против пиццы с ананасами, но ни того ни другого не случилось, поэтому лекции о том, что он ничего не понимает в итальянской кухне (так и было, в общем-то) удалось избежать.
Неро говорил больше, клешнями вытягивая из по привычке закрывающегося Пирса ответы на вопросы. Удивительно, но ему удалось найти грань между неминуемым обсуждением работы и пространными диалогами о любимой музыке и фильмах, едва он случайно съехал на тему оружия. Говоря об этом, он приближался к энтузиазму Нико, но его манера говорить талантливо это маскировала, если бы Пирс не усмотрел в светлых глазах блеск воодушевления, он бы, может, и не пришел к подобному выводу. С каждым обсужденным минусом базового снаряжения их организации и плюсом возможности брать на работу таких людей как Нико и сам Неро, Пирс чувствовал, как расслабляются всегда напряженные плечи.
Рядом с человеком, который, кажется, живет и наслаждается тем, что делает, погруженный в мысли о работе даже в отпуске Пирс почувствовал себя нормальным, не одиноким в своей увлеченности. С Неро, чья легкость без труда ощущалась, даже рот открывать было легче — все неловкости и неровности он сиюминутно сглаживал собственными словами и жестами, как будто привык заполнять собой пространство в диалогах любой сложности.
Пирс тяжело вздохнул, осознав, что дурацкая ассоциация его так и не отпустила, а поделиться ею нельзя — даже если бы это было уместно, Неро наверняка слышал это сто раз.
— Ты так вздыхаешь, потому что тебя на самом деле бесят разговоры про кастом винтовок?
— Нет, но, если я скажу, ты наверняка не обрадуешься. — Пирс поджал губы, сдерживая усмешку.
— Только если ты хочешь спросить, крашеные ли у меня волосы. — Неро тут же провел по волосам с идеальными корнями рукой. — Давай, сдавайся, пока не взорвался.
— Тебе никогда не говорили, что ты похож на Ледяного Джека?
— На кого? — на лице отразился вопрос и Неро даже наклонил голову к правому плечу.
Пирс сперва хотел спросить, как можно не знать, кто такой Ледяной Джек, и только через секунду мыслительных процессов понял, что в Европе в целом и Италии в частности, наверняка, популярны другие легенды и имена. Что и требовалось доказать — американца не скроешь ни за одним идеальным произношением, а у Пирса и его не было.
— Это… Ты правда не видел «Хранителей снов»? — попытаться стоило, вдруг у Неро просто плохая память на имена.
— Нет, но, надеюсь, ты не сравниваешь меня с психопатом-убийцей?
— Это мультик с рейтингом пиджи-тринадцать, там нет психопатов-убийц, — Пирс закатил глаза и взглянул на наручные часы. — Мне пора в аэропорт.
— И часто ты смотришь детские мультики? — Неро смотрел на него, пока рылся в своем рюкзаке правой рукой, как будто это разумная идея.
— Достаточно для того, чтобы сказать, что у тебя и Юджина из «Рапунцель» много общего, — Пирс поднялся со стула, чувствуя, как затекла спина. — Это комплимент. Мультики, кстати, не детские.
— Как скажешь, — Неро кивнул, не скрывая улыбки.
И с этой же нескрываемой улыбкой он не дал Пирсу заплатить, открестившись аргументом про гостя города и навязанную ему экскурсию.
— Пирс, — Неро прервал молчание, повисшее, стоило им выйти на крыльцо в ожидании такси.
— Да? — Он обернулся, отвлекаясь от дисплея телефона с высветившимся на нем номером машины, и тут же уткнулся взглядом в протянутую левой рукой пару тонких черных перчаток. — Зачем?
— Я заметил, как ты прячешь руку, — он кивнул на и сейчас натянутый до шарнирных костяшек рукав толстовки. — Перелет часов восемь, и никакой гарантии не любопытных соседей.
Если кому-то здесь и нужен был человек, ежедневно напоминающий об удивительности, то самому Неро. Пирсу почти физически необходимо было обнаружить в нем хоть какой-нибудь недостаток, чтобы не слишком стремительно терять ощущение земли под ногами.
А, ну да, он как ребенок говорит с набитым ртом. На первые пару часов хватит.
— Спасибо, — Пирс осторожно забрал перчатки, всего на мгновение соприкоснувшись с кончиками чужих теплых пальцев. Разве можно променять такие моменты на принятие лишенной чувств искусственной руки, которую невозможно не отделять от своего образа или образа тебе подобных?
— Ты празднуешь с кем-нибудь Рождество? — Неро ничем, кроме кивка не отреагировал на благодарность, снова меняя тему.
— Да, — Пирс снова взглянул на экран, как будто проверяя, не начал ли он опаздывать за прошедшую пару минут, но на самом деле только стараясь скрыть неловкость, — Капитан пригласил отпраздновать вместе с его семьей. А ты?
— А я вернусь в штаб и разберу останки бича, — Неро потер протез, как будто на его месте до сих пор был тот взорвавшийся. — Не люблю Рождество.
Это было как-то неправильно. Такой человек как Неро должен проводить Рождество в кругу семьи и атмосфере неутихающего смеха, а не на работе, в свете лампы разбирая покореженный металл. Но жизнь вообще редко отвечала запросам Пирса об идеальном течении событий, смысла удивляться не было. В конце концов, иногда любить Рождество просто невозможно, не только потому что отторжение к нему это следствие превосходства капитализма.
Шурша шинами по слякоти и прерывая всякие разговоры и размышления, которые еще могли сложиться, к крыльцу подъехало ожидаемо грязное такси.
— Надеюсь, мы еще увидимся, — Неро не протягивал ему руку, как диктовал этикет, — По крайней мере, у меня есть для тебя увлекательный вариант тренировки, если тебе не захочется прогулок по этому монстру.
— Увидимся, — Пирс уверенно кивнул, открывая дверь такси. — Нико вызвонит меня через пару месяцев, я не смогу ей сопротивляться и… вот я уже снова здесь.
— Мне правда не жаль, — Неро сунул руки в карманы джинс и пожал плечами, ухмыляясь. Он выглядел расслабленным и довольным.
Захлопнув дверь и отрезав салон от внешних звуков, Пирс почувствовал на лице такую же довольную полуулыбку. Мерзкий обманчивый Лондон в его сознании затерся, и все его пагубное мрачное влияние сделалось таким мизерным, что невозможно было удержать короткий испугавший таксиста смешок.
Второй за сутки восьми часовой перелет ощущался как пытка первые три часа: девушка на соседнем сидении, видимо, боялась полетов и все время пыталась заговорить то с ним, то с сидящей на соседнем сидении незнакомкой, как итог — не умолкала ни на секунду, заставляя голову пухнуть, а виски противно стучать. В салоне было слишком холодно и Пирс прятал подбородок в ворот толстовки, стараясь уменьшиться и утонуть в ней, лишь бы не трястись от холода и привычной для перелетов тревоги, от которой не отвлекал даже купленный в аэропорту и оказавшийся внезапно увлекательным «Властелин колец», по мнению Шерри обязательный к прочтению каждым уважающим себя человеком. Уважающий себя Пирс, ожидаемо, скатывался с повествования либо в мысли о свободном падении в горящем самолете — ну а вдруг? — либо в мысли о своем персональном свободном падении в заинтересованность, развившуюся стремительнее, чем К-вирус у зараженных.
Почему-то вседеревенское празднование дня рождения старого хоббита в конце концов сдалось под массой абстрактных мыслей, на которые Пирсу в целом не очень-то хотелось отвлекаться, потому что очень не хотелось приходить к каким-то выводам. На задворках сознания едва трепыхалась не требующая внимания мысль о том, что следовало бы испугаться и сразу избежать всех возможных рисков. Тем не менее, отвечая ей, он лениво подумал — ничего особенного не происходит. Если пугаться каждого потенциально мертвого из-за рода деятельности понравившегося парня, можно всю жизнь провести одиноким параноиком. Одиноким Пирс уже чувствовал себя чаще обычного, этой позиции ему хватит.
После Мархавы, после Меры, он думал, что стоит опасаться любой возможности романтической заинтересованности в сослуживцах обоих полов — биотерроризму плевать на пол, возраст и весь пакет жизненного опыта. Он и до этого видел своими глазами, как рушатся отношения, а иногда и семьи, потому что эта бесконечная бесчеловечная война крайне неразборчива в отборе жертв — не проще ли не обрекать ни себя, ни других на заведомое страдание?
Он думал об этом и раньше, когда встречал в горячих точках новобранцев, ноющих о том, что дома осталась мать или сестра, а на следующий день испускающих свой последний ревущий крик; когда писал со слов хрипящего и пережимающего кровоточащую рану на для вида перевязанном животе сослуживца письмо жене, девушке, парню, мужу, другу — он написал их десятки, и надиктовал одно такое же, когда думал, что не проживет и дня. После, на встречах с другими ветеранами, он слышал сотни таких историй от солдат всех цветов кожи, возрастов и убеждений. И каждый из них рассказывал одну такую о себе.
В какой-то момент Пирс понял — смерть шла и, до тех пор пока он не решит заняться чем-нибудь другим, будет идти с ним рука об руку, но он никогда не узнает, заберет она его с собой во время очередного инцидента или по вине несчастного пьяного водителя, обезумевшего грабителя продуктового или по любой другой причине из списка доступных для обычных граждан, не думающих, что они умрут, стоит им выйти из дома. В конце концов, прямо сейчас он летел в самолете и у него не было никаких гарантий приземлиться живым.
Умереть можно было даже во сне, и, держа это в голове, Пирс еще до Ланьшань отказался от идеи уступить страху неизвестности свою возможную неплохую жизнь. После Ланьшань он старался не думать о произошедшем, как о везении, но по большей части им оно и было. И теперь у Пирса вообще не было права избегать чего-то хорошего, аргументируя это внезапной смертью.
Если чего и стоило пугаться, так это неминуемых трудностей, возникающих в общении, когда дело касается дурацкого характера Пирса. Первое впечатление всегда омрачалось уже ко второй встрече, и контролировать это было куда тяжелее, чем любые накатывавшие мысли о смерти. В большей части случаев Пирса это не очень волновало — он не цеплялся за любого человека, поманившего его пальцем, и никогда не стремился нравиться всем. Но были также немногочисленные случаи, к которым, не трудно было признать это перед самим собой, относился Неро, уверенно флиртовавший с ним на протяжение часа.
Было бы здорово, если бы из этого вышло больше одной встречи.
Когда пилот объявил об успешной посадке, Пирс с удивлением обнаружил, что нервная соседке не пытается с ним заговорить, а аккуратно тычет в ничего не чувствующую руку. Неужели он настолько утомил самого себя, что перегруженный мозг предпочел отключить его вместе с тревогой, погружая в сон? Не переведенные часы показывали лондонские два часа ночи и, отнимая от этой цифры пять часов до вашингтонского времени, дружащий с математикой Пирс почувствовал, как в голове проскрипели все возможные шестеренки.
Сколько бы он ни раздражался на Лондон, никто не переплюнет Америку в показательности, когда дело касается Рождества: каждая улица освещалась как будто не за счет фонарей, а за счет тысяч праздничных гирлянд и неоновых вывесок «Счастливого Рождества!», которые в Вашингтоне и любом другом уголке США ощущались идеально вписывающимися, а не гротескными и карикатурными. Всего за пару часов до полуночи улицы все еще полнились людьми разных возрастов, и на лице у каждого была искренняя улыбка, Пирс даже почувствовал, как атмосфера всеобщей радости захватывает и его самого, аккуратно возвращая еще одну деталь его жизни на свое место.
Ехать домой к агенту Кеннеди было неловко: Пирс все еще не до конца понимал, с какой целью Крис пригласил его отпраздновать Рождество с ними, и как к этому отнесся Леон. Пирс бы не назвал их отношения даже приятельскими — очень отчего-то чувствовалась разница в статусе и природная закрытость Леона, никогда не такого общительного как муж, никак не сглаживала углы. Пирс, к тому же, все никак не мог понять, был у Леона синдром стервозного лица или он правда презирал всех, с кем разговаривал, и его в том числе.
С Крисом было проще — он из тех капитанов, кто считает свой отряд чем-то вроде семьи и часто спускает на тормозах проблемы Пирса с соблюдением субординации, развившиеся в B.S.A.A. Иногда Пирс действительно чувствовал себя проблемным подростком рядом с пусть не самым ответственным, но неплохим родителем. Часто это казалось странным, но в каком-то смысле Пирс был благодарен Крису за возможность найти в нем фигуру отца, даже если большую часть времени он этого не признавал. В общем-то, открыто об этом аспекте их взаимоотношений больше всего любил говорить Леон, которого это никак не касалось.
Памятуя о закрытой бутылке хорошего виски, спрятанной за строем коробок с разными видами сухих завтраков, Пирс потратил порядка пятнадцати минут на выбор хорошего вина, чтобы не идти в дом разбирающегося в алкоголе человека с пустыми руками. Он надеялся, что Леон вообще пьет что-то кроме виски, потому что дарить его в этот день ощущалось как… богохульство, что ли.
На двери в квартиру висел венок, почему-то удививший Пирса своим наличием. Но, если так подумать, здесь все еще жили люди профессии, при которой Рождество — день в сотню раз важнее, чем для многих других. К тому же, прошлое у них тоже выдалось чертовски неприятным, насколько Пирс позволял себе судить и делать выводы. Неудивительно, что в этот раз — все по правилам.
— Мы думали, ты не приедешь, — дверь толково открылась позже, чем стоящая за ней Клэр начала говорить. — Как Лондон?
— Отвратительно, — честно признался Пирс, разуваясь у порога. — Рад тебя видеть.
Обращаться к Клэр на «ты» было все еще непривычно, но она всегда так на этом настаивала, что Пирс не рисковал расстраивать ее ненужной вежливостью. Они виделись меньше пяти раз за все то время, что он был знаком с капитаном Редфилдом, но каждый был таким ярким и запоминающимся, что иногда казалось, будто они провели вместе не меньше сотни часов.
— А как в Лондоне? — она шла за Пирсом попятам, направляя его в сторону кухни.
Пирс задумался над ответом, но не нашелся с ним до того, как сильные женские руки пихнули его в просторную светлую кухню, в которой капитан Редфилд стоял у плиты, заливая что-то, шипящее на сковороде, вином.
— Пирс? Почему не позвонил? Я бы тебя встретил. — Крис оторвался от готовки.
— Не хотел отвлекать, — Пирс качнул головой и поставил бутылку на стол. — Вы же наверняка были заняты.
— Видишь, Крис, — неожиданно появившийся за спиной Леон заставил Пирса вздрогнуть, — какого он о тебе хорошего мнения. Если бы ты еще ему соответствовал.
— Не обращай внимания, — Клэр хлопнула Пирса по живому плечу, — здесь весь день война за убеждения. Прямо перед Христом, какой кошмар.
— Так как в Лондоне? — Крис прервал сестру, — Ты ведь ездил в головной отдел?
— Ты отправил Пирса в головной отдел, пока он в отпуске? — Леон откупорил принесенную бутылку, но вопреки ожиданиям пить не стал, поставил рядом с вернувшимся к готовке мужем.
— Да, Леон, а еще я работаю на Амбреллу, — Пирс не видел, но знал, что капитан закатил глаза. — Как только терпишь такого ужасного человека.
— Я ездил к Нико, — Пирс почувствовал необходимость вклиниться в пассивно-агрессивный диалог прямо сейчас, — Из-за руки.
— Что с рукой? — Леон вдруг показался заинтересованным, чего можно было ожидать от Криса или даже Клэр, но не от него.
— Все в порядке, просто плановый осмотр.
Из него так трясли подробности впечатлений о европейском штабе, как будто Пирс провел там не час, а неделю стажировки. Леон особенно зацепился за то, что им в D.S.O. не хватает таких людей, как Нико, потому что работа у них куда более тонкая и требующая изобретательности. Пирс ожидал, что Крис хотя бы попытается поспорить на фоне предыдущего внешнего напряжения, но он только усмехнулся, отмечая издержки агентской сущности Леона. И с этой усмешки течение вечера стало ощущаться куда более уютным и располагающим к общению.
Присматриваясь к квартире позже, Пирс отметил то тут, то там не разобранные еще коробки — Крис только переезжал в эту квартиру после того, как у них с Леоном, видимо, все наладилось. Это совсем не касалось Пирса, но он надеялся, что больше не увидит капитана таким потерянным, каким видел его перед Эдонией и в Ланьшань, когда к нему вернулась память. Привычный мир, кажется, постепенно возвращался на круги своя, заметая всю эту неприятную историю с К-вирусом и всем, что за ней потянулось.
— Пирс, — Крис подошел к нему, стоявшему на балконе со стаканом грустно безалкогольного сока, оставляя Леона и Клэр активно спорить о чем-то в гостиной. — Молодец, что приехал.
— Спасибо, что позвал, — он постарался не смущаться собственной благодарной улыбки. — Я ценю, что ты обо мне беспокоишься. Но прости, что приходится.
— В моем возрасте самое время беспокоиться о ком-то вроде тебя, — Крис глухо усмехнулся.
— Не продолжай, — Пирс отгородился от капитана рукой, ощущая неловкость. — Я благодарен и все такое.
— Тебе стало легче? Ну, с рукой?
— Не знаю, — Пирс сжал и разжал кулак. — Вроде бы. По крайней мере, давненько мне не хотелось выдрать ее с корнем.
— А с головой? — Крис не стеснялся выражений, они говорили о разных проблемах с психикой не один раз. — Уверен, что тебе не нужны встречи?
— Я не могу пойти туда, где у половины просто нет конечностей, и жаловаться на то, что мне не нравится моя дорогущая функциональная рука. И не думаю, что парням из горячих точек понятен биотерроризм. — Пирс покачал головой, смотря на протез. — Но… я встретил кое-кого, с кем, наверное, когда-нибудь смогу это обсудить. Если, знаешь… все пойдет хорошо.
— Так, ты встретил кое-кого? — Крис ухмыльнулся и выражение его лица было абсолютно таким же, как у Леона всякий раз, когда он подшучивал над Пирсом.
— Ради бога, не веди себя так, мне же не шестнадцать, — телефон в кармане коротко завибрировал, отвлекая от разговора. — Секунду.
На экране высветилось смс от неизвестного номера и Пирс почти смахнул его, но зацепился взглядом за текст:
«Счастливого Рождества, раз уж ты его празднуешь. Надеюсь, в Вашингтоне это раздражает тебя чуть меньше, чем здесь.
Неро.
P.S. Нико до конца жизни будет шантажировать меня тем, что я попросил твой номер, но зато теперь никому не придется звонить в отдел кадров.»
Пирс завис над пятью строчками, бесконечно перечитывая объемный постскриптум, такой же удивляющий прямолинейностью, как и все слова Неро до этого. — Что-то важное? — Крис, судя по голосу, продолжал улыбаться, и Пирс не стал даже думать о том, что в его лице вызывало такую реакцию. Он медленно кивнул, отвлекаясь от сиюминутных размышлений над ответом. Те самые проценты резво вскочили до десяти. Пирс был безнадежен и сейчас его это вовсе не смущало.
