Первое предложение – самое лучшее. Соглашайся.

Сонхва что-то сонно мычит, чувствует, как чужие пальцы касаются его лба и убирают волосы от лица. Голова просто чугунная. Мужчина медленно выныривает из сна, несколько раз моргает, пытаясь сфокусировать взгляд. Шея немного ноет. Последнему он не удивляется: всё-таки не мальчик уже на диванах спать… и что он тут забыл?.. — Хён-ним, привет, — Ёсан проводит ладонью по его щеке, спускается к шее. Прохладные пальцы заставляют кожу покрыться мурашками. — Чаги-я… — глаза Пака невольно распахиваются шире. Он устраивается на спине удобнее, вытягивая ноги и кладя лодыжки на подлокотник дивана. — Ты дома… Сонхва вздыхает и улыбается. — Да, — кивает Ёсан. Последний месяц его действительно почти не было в их квартире. Дежурство, которое свалилось на него сначала за косяки на стажировке, потом из-за того, что студентов-практикантов первого года вообще мало, кто щадит, а двое из шести ординаторов в их группе и вовсе заболели… вот так каждый раз и оказывалось, что Ёсан собирался домой, но проще было уже никуда не идти, а просто рухнуть на кровать в ординаторской на три-четыре часа. Январь принес в Сеул помимо снега и ветра, дикие затяжные простуды, ангины, бронхиты, а также многочисленные ушибы и переломы из-за гололедицы. Кан с одной стороны радовался такому многообразному опыту, а с другой — уже задолбался общаться с Сонхва по видео связи или в какао. — Надолго? — На сутки, — морщится Ёсан. — Может быть, на двое… — Ох, — вздыхает Пак. Потом что-то меняется в его лице. Оно словно расслабляется. На губах появляется спокойная улыбка. Ёсан невольно замирает — этот момент, собственно, стоил всего… эта улыбка — его родной дом, его тихая гавань, его островок стабильности в этом слишком спешащем и вечно куда-то торопящемся мире. Сонхва вытягивает руки над головой, немного ведёт плечами, весь изгибается, пытаясь размять затекшие мышцы. — Сонхва, — Ёсан не может удержать себя от того, чтобы не провести ладонями по бокам партнёра. — Мм? — Ты издеваешься? — Не понимаю… ах… — младший срывает удивлённый вздох с чужих губ. Сонхва позволяет вести ему в поцелуе, мягко поглаживая волосы на затылке. Они там немного влажные. Видимо, на улице снова идёт снег, а младший решил добежать до дома без капюшона. Ребёнок, сущий ребёнок ведь… Сонхва усмехается в поцелуй. — Иди на кровать, — шепчет в его губы Ёсан. — Я быстро в душ и приду к тебе. Я так соскучился. Сонхва кивает, немного осоловело садится на диване. Кан успевает стянуть куртку, оказывается он так в ней и прошел в гостиную, а потом быстро уходит в сторону их спальни. Мужчина убирает пульт и журнал Top Gear на столик, отодвигает стоящий на нем бокал подальше от края. Сонхва сначала ещё пытается всунуть ноги в черные тапки, но в итоге оставляет эту затею и проходит в спальню, по пути прикрывая плотнее дверь в комнату Чонхо. Младший, конечно, спит так, что даже пушкой с утра не разбудишь, но мало ли что… Вообще, Сонхва уже не так уверен, что это «мало ли что» произойдёт… его немного подташнивает где-то в середине коридора, он задерживается на входе в спальню, держась за дверной косяк… вздыхает. Всё-таки его терапевт был прав — стоит начинать курс загодя… а не в середине января. Ему говорят одно и то же уже третий год, и каждый год Сонхва ведёт себя по-детски, максимально отнекиваясь и откладывая всё на последний момент. Пак стаскивает с себя футболку через голову и кидает её куда-то в сторону небольшой оттоманки у окна и сразу же опускается в мягкость кровати. Ему даже нет дела, долетела ли футболка до мебели или же осела черным пятном на полу. Сонхва прикрывает глаза… … а когда открывает их, то чувствует, как капли с кончиков тёмных волос Ёсана оседают на его щеках и подбородке. Губы младшего осторожно касаются кадыка, потом ниже — язык ныряет в ямку между ключиц. — Ёсан-а… — Нормально? Можно я? — Ёсан заглядывает в лицо старшего. Они, конечно, в отношениях и даже живут вместе, но Кан спрашивает это не для проформы. Ему неловко было касаться пусть и своего мужчины, пока тот вот так, то ли спит, то ли просто отдыхает в ожидании него. — Да… конечно… — Сонхва чуть кивает. Ёсан увереннее прихватывает губами кожу на правой ключице, ведёт пальцами ниже по груди до живота. Оглаживает рёбра. Губы парня накрывают правый сосок, недолго играют с ним. Ёсан оставляет цепочку поцелуев на солнечном сплетении Сонхва, проводит пальцами по татуировкам и смотрит на слоги между ветвями сакуры: 넌 모든 꽃들을 다 꺾어버릴 수는 있겠지만, 봄이 오는 걸 막을 수는 없어 [1] Некоторые слоги и слова все еще заботят его. Они настолько незаметные и их гораздо больше, чем кажется на первый взгляд. Ёсан не уверен, что любит эти татуировки. Ему нравится пантера, нравятся следы её когтей, но не эти слоги и не цветы на руках. Кан проводит пальцами по длинной ветви с бледно-розовыми цветками сакуры, ловит очередные нити хангыля перед глазами: 혹시나 고개를 떨궈 주저앉더라도 금방 털고 일어날 그 이유가 돼줄게 [2] Ёсан решает сфокусироваться на свободном от чернил боку и меняет курс своих ласк. Сонхва шумно выдыхает и пытается устроиться удобнее на спине. Всё-таки стоило сразу пойти спать, а не засиживаться допоздна… Пальцы младшего доходят до кромки домашних брюк, начиная осторожно стаскивать их вниз. — Давай лучше я… — Сонхва приподнимает Ёсана выше за плечи, потом и вовсе пытается уложить партнера на спину, но ему не хватает на это сил. — Неа, — хмыкает Кан, довольно улыбаясь. Чуть ведёт бровью, оглядывая Сонхва. Почувствовал, что может лидировать сегодня. Сонхва знает, что младшему это всегда в радость. Мужчина ощущает, как руки партнёра увереннее разминают его бёдра, двигаются, поднимаясь выше до талии, потом спускаясь ниже и ниже… Ёсан оглаживает внутреннюю поверхность левого бедра через лёгкую ткань брюк. Сонхва прикусывает нижнюю губу. — Ты теперь стал стесняться у нас? — младший мягко клюет чужие губы. Слишком напряженные чужие губы. Ёсан замечает складку между тёмных бровей Сонхва. — Что такое, хён? Он устраивается на бок рядом с Паком. — Сонхва? — А? — Пак разворачивается, тоже ложится на бок. Кан ничего не может понять — слишком странное у старшего выражение лица. — Ты в порядке? — Да… — кивает мужчина, касаясь пальцами скулы Ёсана. Его рука опускается на шею, плавно перебегает на плечо. Пальцы чуть пощипывают чувствительную кожу. Ёсан немного шипит, скидывает руку и пальцами обхватывает запястье Пака. Поглаживает косточку. Ёсан улыбается, чувствуя вторую руку на своем животе. Одежду он всю оставил в ванной, поэтому сейчас дождаться не может, когда Сонхва уже наконец коснётся его так, как он любит… так, как безумно хочет, потому что сил уже нет больше терпеть… И Сонхва не обманывает его ожидания: его пальцы уверенно обхватывают чужой полутвердый член, размеренно ласкают его — так, чтобы кровь наконец прилила к мошонке, а оттуда уже к тёмно-коричневой головке. Ёсан шумно выдыхает, немного откидывает голову назад, отдается умелым ласкам, позволяет играть с собственным телом. Сонхва слишком хорошо его знает. Даже этот месяц никак не сказался на них… разве что, кончить Кан готов практически вот уже… прямо… сейчас… Ёсан вспоминает, что вообще-то у него тоже есть руки, а у его партнёра — тоже есть член, который так же требует внимания. Парень ловко ныряет пальцами под резинку брюк, пробегает подушечками пальцев по нижу живота… — Ёсан-а, подожди… — Сонхва виляет бёдрами, словно отталкивая его. — Сначала ты. — Я… хочу… — большой палец старшего чуть надавливает на головку, растирая предсеменную жидкость, и язык Кана чуть заплетается. — Ты… ты тоже… дай… я… Сонхва обхватывает влажную головку Ёсана в кулак и начинает оглаживать ее по часовой стрелке. Ёсан толкается бёдрами в чужую руку и достаточно быстро кончает. Он тут же лезет ближе к старшему, целуя всё, что попадётся под губы — висок, скулы, кончик носа, подбородок, губы. Сонхва оказывается под Ёсаном, пытаясь вытереть руки о постельное бельё. Он слегка обезоружен чужим напором, поэтому не сразу реагирует на руки, которые упрямо стараются раздеть его. Ёсан смотрит ему в лицо, улыбается, даже довольно ухмыляется — немного нагло и слишком предвкушающе. Сонхва не удаётся сдержать ответную кривую ухмылку. В конце концов он тоже безумно соскучился… и даже вполне готов на любые подвиги ради своего прекрасного мальчишки, если бы не одно «но»… — Ээ… хён? — Кан выглядит обескураженно и встревоженно одновременно, когда касается мягкого члена Сонхва. — Я что-то не так… — Нет… — Ты не… о, господи… прости, — Ёсан перекатывается на спину неожиданно быстро. — Я опять полез к тебе, не спросив… айщ… какой я имбецил… прости, пожалуйста… я… я так скучал… боже… прости… ты… — Дело не в тебе, Ёсан-а… всё в порядке, — Сонхва качает головой. Даже немного улыбается этому своему «в порядке». — Уверен?.. — младший снова подбирается ближе. Сонхва кивает. — Продолжим? — Н-нет, — Пак зажмуривается, потом резко распахивает глаза. — То есть я могу ещё что-то сделать для тебя… но… да… собственно, мы можем сегодня заняться тобой… Хочешь ещё что-нибудь попробовать? — В с-смысле? — голос Кана подозрительно дрожит. — Ч-что это з-значит? С-сонхва? — Ох… не переживай, чаги-я… прости… Прости, пожалуйста… Я должен был сразу сказать тебе… — Пак ловит чужие пальцы своими и переплетает их между собой. — Прости… мне увеличили дозу антидепрессантов… организм ещё привыкает… думаю, на следующей неделе я буду совсем огурцом… Сонхва легкомысленно улыбается, но это никак не влияет на выражение лица младшего. — Когда? — Что когда? — Когда тебе увеличили дозу? — Полторы недели назад… — Сонхва замечает, как Ёсан поджимает нижнюю губу. По привычке морщит нос несколько раз. Сдерживает те первые слова, что лезут из него. Парень молчит слишком долго. Пак осторожно поглаживает его пальцы своими. — Я правда в порядке… для меня это нормально, чаги-я, не переживай… — Я не делаю тебя счастливым, — вдруг тихо произносит Ёсан. Это не похоже на вопрос. — Ёсан-а… — Твою мать… блять, — Кан прикусывает нижнюю губу сильнее, чтобы из него не полились отборные ругательства. Его голос звучит испуганно и тревожно. Он несколько раз моргает и понимает, что смаргивает крупные слезы. — Нет-нет-нет… Ёсан-а… любовь моя… ты что… нет, — Сонхва ловит его голову в свои руки, большими пальцами проводит под глазами к вискам, заставляет взглянуть на себя. — Это просто февраль… детка… нет… всё нормально… тут нет твоей вины… золото мое. Радость моя… Ёсан-а… солнце мое… мой хороший… любимый… замечательный Ёсан-а… — С-сонхва… — Кан просто сгорает внутри от злобы и ненависти к себе. Сонхва вот находит миллион и больше нежных хороших слов… произносит их так легко… касается его так нежно… а он, Кан Ёсан, не может даже толком дома бывать хотя бы чуть больше, чем раз в две-три недели… ничтожество… полнейшее ничтожество… — Ёсан-а, ох… — Пак слышит бурчание младшего, замечает его зарождающуюся истерику. — Лежи… а лучше сядь… я за водой. Сейчас приду. Когда Сонхва уходит в коридор, Ёсан садится. Он смотрит в спину старшему, замечает, насколько у того неровная походка… А ведь Чонхо писал ему, что Сонхва целыми днями дома… и ведь… блять, январь подошел к концу. Ну, что же он за пустоголовый человек… календарём, что ли, не умеет пользоваться… Ёсан несильно ударяет кулаком в подушку… Сонхва возвращается с бледно-серой кружкой в руках, которую Кан тут же забирает. — Л-ложи-ись, — говорит он, немного икая и кивая на место рядом с собой. Пока Сонхва устраивается рядом, Ёсан мелкими глотками выпивает половину воды. — Прости… я правда… — Хён, — останавливает старшего Кан. Парень ставит кружку на тумбочку и приваливается к чужому плечу. — Скинь мне своё расписание поминальных обрядов и поездок в колумбарии. — Тебе необязательно… — Обязательно. — Ёсан-а, я… — мужчина глубоко вздыхает. Ёсан чувствует движение его тела. Перекидывает руку поверх живота. — Хорошо. — Хорошо, — кивает Кан. Они лежат молча какое-то время. Сонхва смотрит в потолок, а Ёсан — на Сонхва. — Я люблю тебя. — С чего ты вдруг?.. — Я так люблю тебя… — младший осторожно касается губами острого подбородка. Сонхва смотрит на него немного сверху. Ведет правой бровью. — Сонхва… ты нужен мне… — Ёсан-а, я не собираюсь… — старший сглатывает, но всё же произносит вслух, — я не собираюсь ничего с собой делать… Похоже, это было лишним. Глаза Кана становятся огромными — словно он только осознал все возможные последствия состояния Пака. В такие моменты его мысли обычно уходят в сторону расставания… перспектива остаться совсем одному в его голове ещё не появлялась. Парень зарывается лицом куда-то в ключицы, бесконечно целуя чужую кожу. Его губы вскоре находят рот Сонхва. — Не смей… — шепчет он прямо в мягкие, идеальные и такие любимые губы старшего. — Хён, больше никогда при мне… слышишь… — Прости… — Я хочу… — Ёсан поднимается на руках выше над Сонхва. — Хочу кое-что попробовать… — Что? — С-сейчас… секунду, — парень собирается с мыслями и смотрит на старшего. Он очень надеется, что у него получится. Ему так сложно было научиться касаться своего партнера… а теперь, возможно, он наконец сможет рассказать о том, чего действительно хочет, и попробовать произнести что-то, — Могу я тоже называть тебя… — Нет. Ёсан, не надо, — качает головой Пак, который отвечает слишком быстро и резко. Ёсан выглядит сбитым с толку. — Ты можешь называть меня по имени… или хёном… но не… нет… пожалуйста. Прости… но… — Он называл тебя так… — вдруг понимает Кан, чувствуя словно что-то разбивается внутри него. Словно всё, чего он так боялся, всё это становится явью. Сонхва медленно кивает. Ёсан пару раз моргает, потом отталкивается и перекатывается на спину. Затем вовсе быстро садится на кровати, чуть ерошит волосы. — Я посплю отдельно. — Ёсан-а… — Всё нормально, — кидает он через плечо. — Мне нужно побыть одному… подумать. Он поднимает с пола халат и, укутавшись в него, уходит в гостевую спальню. Сонхва кажется, что он не сомкнёт сегодня глаз, но в какой- то момент сознание покидает его, наполняясь темнотой. … — Тебе обязательно было нужно что-то сказать? — недовольно мотает головой Минхёк, пока они собирают вещи и проверяют, ничего ли не забыли. — Бля, господи, ты серьезно, Хёк-и, — Сонхва сворачивает пижамные брюки в тугой комок и запихивает их куда-то в кожаную сумку. Уходит в ванную за косметичкой. На раковине стоят две одинаковые — с гербами лабмы. Минхёк любит всю эту дребедень с фирменным мерчом. Сонхва не выносит, если честно, но молчит. Ему в принципе на третий год их отношений удаётся прекрасно подстраиваться и не отсвечивать своим характером. Настолько прекрасно, что у него на почте уже почти две недели как лежат их электронные посадочные на рейс до Торонто. Сохранены в папку «Важное». Там же договор аренды квартиры на первое время, да несколько писем с контактными данными будущих коллег. Все эти письма позволяют Паку помнить о том, ради чего он, собственно, терпит всё это. Осталось совсем чуть-чуть, и они с его любимым и дорогим Минхёком будут только вдвоём. Без всей этой его благотворительной шайки-лейки. Нет, Сонхва любит проводить время в клубе, но ровно до тех пор, пока всё это остаётся клубом стритрейсинга, а не каким-то дружеским кружком по интересам или кружком бесплатной психотерапии. Когда Пак возвращается в комнату со своей косметичкой в руках, Минхёк ровно складывает его брюки и аккуратно кладёт в сумку. — Зачем ты… — чуть морщится Сонхва. — Ты можешь относиться к вещам с чуть большим вниманием, — качает головой старший. — Я понимаю, что тебе всё достаётся легко, но… — Легко? — брови Пака тут же улетают куда-то на лоб. — Да всем бы так легко, ебать на хуй… я понимаю, что ты обиделся и хочешь обидеть теперь меня, но давай хотя бы без родителей, ок? Сонхва дёргает свою сумку из чужих рук, суёт туда косметичку, быстро уходит к двери и обувается. Накидывает черный бомбер с бледно-розовыми буквами на спине и груди. Очень выгодно смотрится с розовыми чуть вымывшимися волосами. Дверью он всё же хлопает. Это происходит не по его воле, а из-за сквозняка (они открыли окно, чтобы проветрить комнату перед выездом), но парню всё равно становится не по себе. Он достаёт сигарету из пачки, закуривает и идёт искать машину на парковке. На привычном месте той не оказывается. На рецепшн Сонхва удаётся выяснить, что их авто ночью отогнали на парковку чуть ближе к воротам — заселилась группа пенсионеров, поэтому решили сделать такую логистику, чтобы старшим было меньше идти до домиков. Место тут хорошее — природа, птички поют, опять же источники практически живительной силы. Может, и хорошо, что они выбрались вот так внезапно и потусили тут в тишине и покое. Конечно, слушать душевные излияния Кихуна было не так приятно, как стонать ночью под Минхёком, но Сонхва готов потерпеть… К слову, младший отлично понимает, почему Кихуна бросила очередная девушка — столько жаловаться и ныть умеет, пожалуй, только он. Невероятно сложно быть рядом с ним… словно нет и просвета в этом прогнившем мире. Сонхва передёргивает плечами и ставит сумку на тёмно-синий багажник бмв. Он вчера так и посоветовал хёну — поменьше ныть и побольше уже как-то решать свои проблемы, делая что-то кроме пьянок с друзьями. Минхёк на него так выразительно посмотрел в этот момент, что Пак понял — дома ему всё выскажут, поэтому почти вовремя заткнулся и дальше целый вечер цедил одну банку пива, чтобы не сказать ещё чего лишнего. По пути в их домик старший все его попытки поприставать игнорировал, и Сонхва искренне это было непонятно — почему тот всё воспринимает как какую-то личную обиду. — Чаги-я, нет, — Минхёк осторожно убирает руки Пака со своих плеч. — Я устал и хочу спать. — О-кеей, — тянет парень, неловко запуская пятерню в свои яркие волосы. Сглатывает. — Ты первым в душ? — Да, — кивает мужчина и, взяв пижаму и поставив телефон на зарядку, уходит в ванную комнату… Им стоило поговорить ещё вчера вечером, вдруг отчетливо понимает Сонхва, наблюдая за плывущими по небу низким ватными облаками. Небо грозное и, скорее всего, дождь или снег начнётся если не сейчас, то в течении следующего часа точно. Сонхва постукивает носком черных кед по колесу, суёт руки в карман бомбера и понимает, что оставил ключи от машины на тумбе для багажа у двери. Тихо выругивается себе под нос. Сейчас ещё придется слушать лекцию о том, как важно быть внимательным. Собственно, у Минхёка три главных лекции: важно быть внимательным, важно быть аккуратным, важно быть спокойным. Сонхва это не то, чтобы не нравится, но, иногда… понимаете, иногда, душа просит праздника… фейерверка… чего-то будоражащего, чтобы почувствовать себя живым… настоящим… здесь и сейчас. Пак любовно проводит ладонью по оконной раме из хрома, обходит машину, заглядывает в фары — так иные смотрят в любимые глаза. Рыжие поворотники раскосо смотрят в стороны. На тёмно-синем капоте заметны крупные капли — то ли дождь был, то ли утренний туман так осел. Сейчас прокатимся, мысленно обещает своей бмв Сонхва. Стряхнешь с себя весь этот сон. Он успевает скурить ещё одну сигарету, сидя на капоте, когда на парковке появляются остальные участники клуба «Неро». Они переговариваются между собой. Минхёк обнимает за плечи Кихуна, который выглядит по-утреннему помятым. По обрывкам долетающих до него фраз, Сонхва понимает, что они обсуждают, где позавтракать, а также строят планы на обед. Дорога до Сеула займет три с половиной часа при лучшем раскладе… Пак на этот лучший расклад очень надеется, он хотел бы не стоять в пробке на трассе, а погонять на ней. Но Сонхва понимает — они встали слишком поздно, а потому уже упустили эту возможность. Да и опять же погода… — Сонхва-ши, призываешь дождь, прекрасный наш цветок? — хмыкает самый старший из их клуба — Марк. Ему уже за тридцать, и Сонхва, если честно, не очень понимает, зачем ему всё это. У него дома ребенок, жена, а он тут с пацанами на тачках гоняет. Детский сад, честное слово. Вот когда Сонхва будет тридцать, он будет разъезжать на каком-нибудь огромном эскалейде по канадским равнинам, ловить рыбу в кристально чистых озёрах… Минхёк-и будет её жарить на ужин… или на обед… — Что? — На обед решили остановиться в «Сладкой курочке», — повторяет Минхёк, подходя ближе к нему. — А, хорошо, — пожимает плечами Пак. — Ты забыл ключи, чаги-я, — Кан, усмехнувшись, подкидывает ключ с брелоком в правой руке. Почти моментально ловит. Сонхва кивает, ничего не говоря. — Сколько раз уж обсуждали, что тебе… — Нужно быть внимательнее, да, Хёк-и, я помню. Прости… и я… дверь… это не я… — Да, конечно, сквозняк, — хмыкает Минхёк, и Сонхва понимает, что тот ему не верит. — Ладно, проехали. — Угу, — Пак спрыгивает с капота и протягивает руку вперёд. — Нет. Раз ты забыл ключи, поедешь на пассажирском, — широко улыбается мужчина. — Но… — Никаких «но». Держи, убери сумки в багажник, — Минхёк передает ему свою сумку. Они у них тоже почти одинаковые. У Минхека выполнена в темно-серой ("асфальтовой") коже, у Сонхва — в черной. Внутри каждой есть серебристая нитка хангыля с их именами под левой ручкой… или под правой, смотря как сумку поставить… Паку это напоминает его сумки со спортивных сборов — мать всегда пришивала бирки с его именем на одежду и сумки, чтобы он ничего не потерял или не перепутал. Парень даже не предполагал, что взрослые так тоже делают… даже платят за это дополнительно в бутиках. Пока Сонхва закрывает багажник, Минхёк регулирует зеркала и удобнее устраивается в кресле водителя. — О-хо-хо, — Марк подходит к ним, когда они оба уже сидят в машине и настраивают навигатор. — Мелкий совсем разобидеться может, Хёк-и… Минхёк только смеётся и качает головой. Сонхва дует губы. — Ладно, я чего пришел-то… может через тоннель поедем… так быстрее будет, да и дождь собирается… не хочется застрять где-то, — предлагает старший. — Да, ок, — соглашается Кан. — Ты впереди поедешь?.. — Угу, потом Кихун-а… и Вертиго, мать его неладна… — Чего это? — Да один дворник у него не работает. Кихуну велено следить за ним, и вы, раз последние поедете, тоже следите… особенно, если дождь… — Марк обменивается с Минхёком кивками. Сонхва достаётся похлопывание по голове. — Мактуна, не переживай. Приедете домой, снова он шелковым станет… это так, пока мы тут… Пак вспыхивает и даже немного пыхтит. — Иди уже, — Минхёк машет рукой в сторону, прогоняя старшего. Тот, насвистывая, уходит к своему вишневому ниссану. — Не слушай его. — Почему это? Так всегда и бывает, — фыркает Сонхва, пока они ждут, когда остальные выедут с парковки. — Неправда. — Правда. — Чаги-я, — качает головой Кан. Он наконец плавно отжимает газ, и бмв покидает территорию гостиничного комплекса. — Ты в силу возраста многого не понимаешь… Кихуну вчера была нужна поддержка, а не тырканье носом в его грехи… он и сам прекрасно знает, что далеко не идеален… слонялся бы он от бабы к бабе в таком возрасте, если бы не понимал это… И при всём желании, ты — младший. Не твоё дело уму разуму кого-то из старших учить. — Хорошо, — Сонхва отрывисто кивает и отворачивается к окну. Замечает первые капли дождя, что на скорости превращаются в резкие мазки на стекле. — Эх, — досадливо замечает дождь Минхёк. — Давай поменяемся местами… — предлагает Пак. Он знает, что Кан неочень уверенно чувствует себя за рулём его авто — слишком много примочек, кнопки от которых он боится ненароком задеть. — Доеду, — обрывает его мужчина. Сонхва скрещивает руки на груди и упирается пятками в прорезиненный ковер. Он очень недоволен. Недоволен таким отношением — как к маленькому взбалмошному ребёнку. Хотя из них всех, он, пожалуй, прошёл самую суровую школу жизни. Он же не Минхёк-и, выросший с золотой ложкой во рту. Избалованный младший сын, привыкший, что все всегда подпрыгивают от его просьб… не Кихун-хён, также росший неподалеку от Минхёка… в том же районе… учились они в одной школе… Может, замаливать свои грехи перед многочисленными подружками дорогими подарками, сладкими речами… а выбрать одну всё никак не может, и всё ноет, что никто его не понимает… кобель он настоящий, что его понимать-то… Сонхва покусывает нижнюю губу, наблюдая, как усиливается дождь и размышляя о старших. Марк-хён — выходец из семейной идиллии, строящий свою собственную… жена у него потрясающая, конечно… и мелкий ничего такой… его бы с Майей познакомить… если Сонхва её вообще когда-нибудь ещё раз увидит… Возможно, в Канаду ей будет проще приехать… Всё равно — тот же не ближний свет… не ближе Кореи для Германии. Может быть, стоило забрать её с собой… может, нужно было настоять… нужно было быть аккуратнее в этом вопросе… нужно было быть внимательнее… нужно… Слишком много «нужно» в его жизни в последнее время… Ладно, надо просто перетерпеть… — Чаги-я… — голос старшего звучит непривычно, Сонхва разворачивается в его сторону. — Ты что-то сделал с педалью тормоза? — Что? — Да не знаю… может, из-за дождя… видимо, трасса скользкая, — Минхёк хмурится. Пытается сбросить скорость. Выходит не так эффективно, как он рассчитывал. Впереди слишком близко маячит бампер с надписью «The NERO Vertigo». — Хёк-и? — Сейчас, — Кан сжимает крепче руль, выворачивает его, обгоняя друга. Сонхва замечает в окно, как тот поворачивает голову в их сторону. — Набери Марку. Сонхва кивает и, открыв черный тонкий телефон-раскладушку, находит номер старшего хёна. — Хён-ним. — Мактуна, — голос условного штурмана, который едет рядом с Марком кажется Сонхва встревоженным. — Что-то не так с тормозами? — У вас тоже? — Да… может, шины… Хён не может разобраться… вы зачем… — Лиук выворачивает голову и смотрит назад. — Зачем Вертиго обогнали… черт… Сонхва-я… — Поставь на громкую… — дёргает подбородком Минхёк. — Ук-и… хрень собачья… — Да… что-то не так… — Давайте проскочим до тоннеля… быстро… и дальше… разбираться там уже будем… потому что… — Ты видишь, там в тоннеле почти все стоят… — Айщ… — Тут нет съезда… — Да было бы странно, если бы он тут был, — выплёвывает Кан, растерянно смотря по сторонам. Слева бетонное ограждение, разделяющее полосы движения, справа более «щадящее» из металла с указателями и сигнальными огнями, да небольшой склон обочины прямо за ним. Впереди грёбанный тоннель, въезжая в который все притормаживают… Тоннель длинный, хуй знает, что там внутри произошло, что они все тормозят… было бы хоть какое-то устройство, позволяющее что-то такое узнавать сразу… Минхёк виляет из полосы в полосу, переключает скорость с третьей на вторую. Соратники по клубу, кажется, понимают его манёвры и повторяют за ним. Позади раздаётся несколько недовольных сигналов. Сонхва слышит прерывистые гудки из динамика телефона, захлопывает его. Видимо, хёны решили сосредоточиться на дороге, а не на разговорах. — Чаги-я… перебирайся-ка ты назад, — Кан пытается лавировать между автомобилями. Дворники молотят по лобовому стеклу. — Давай я лучше за руль… — Сонхва, хватит! Назад садись, всё. И так уже ты слишком много позволил себе на этих выходных, — срывается Кан. — Кто бы говорил, — не удерживается от укола Пак, не двигаясь с места. — Мне сейчас не до тебя… Давай. Делай, что я тебе говорю. — Только ты знаешь, как правильно, да?! — вспыхивает Сонхва. Он недовольно нахохливается в кресле и не двигается. — Чаги-я, пожалуйста… — голос старшего немного ломается. Он позволяет себе роскошь отвлечься на идеальный профиль, что спрятался под розовыми прядями. Такой красивый, даже несмотря на эти сумасшедшие… абсолютно безумные, вульгарные в своей пошлости волосы… — Ручником попробуем? — наконец произносит Пак. Его голос звучит серьёзно. — Мне будет спокойнее… — Я здесь не для того, чтобы тебе было спокойнее, хён, — их взгляды быстро встречаются, и Кан снова отворачивается к дороге. — Не сейчас… подожди до первой скорости… Сонхва отрывисто кивает и обхватывает ручной тормоз правой рукой, чуть развернувшись в кресле. — Может, стоит отстегнуться… — прикидывает он. — Неа, — мотает головой Минхёк. — Может выкинуть… так, чаги-я… готовься мы по ходу, будем тормозить обо что-то… и… эй… Кан чувствует, как левый задний край машины что-то задевает, видит в зеркало ярко-зелёную хёндай Вертиго — дворники на лобовом стоят и тот, видимо, вообще ничего не видит из-за дождя. Вишнёвый ниссан обгоняет их слева и перестраивается, пытаясь догнать хёндай. — Где Кихун-а? — спрашивает Минхёк. Сонхва оборачивается и пытается хоть что-то разглядеть, но понимает, что позади них слишком мало машин. Его не покидает ощущение, что что-то плохое уже случилось… но это только начало. Они ведь ехали в потоке, почему такой разрыв?.. — Не вижу его… — Айщ, — Минхёк уводит авто от внезапно выскочившего впереди небольшого грузовичка. Сонхва прижимает к дверце, и он чувствует, что машину заносит. — Чаги-я… — Да? Минхёк что-то говорит, но Сонхва уже не слышит. Он чувствует, как пальцы Минхёка ложатся поверх его на ручном тормозе и тянут его вверх. Сначала кажется, что это срабатывает, но нет — становится только хуже. Машина уходит в занос, и её начинает кружить. Сонхва чувствует, как пальцы Минхёка переплетаются с его, и они ещё успевают посмотреть друг на друга… Сонхва слишком часто моргает, всё смешивается перед глазами… он то ли шепчет, то ли кричит — и сам понять не может… абсолютно потерял контроль… страшно… чувствует, как его впечатывает спиной в кресло… Минхёк правильно сказал не отстёгиваться, но когда Сонхва открывает глаза, он готов спорить по этому поводу до изнеможения… до разодранного горла с любым, кто будет его слушать — потому что сидеть рядом с телом любимого человека, пока тебя пытаются достать из того, что раньше было потрясающей красоткой бмв — опыт, которого он бы в жизни иметь не хотел… лучше бы его выкинуло к чертям… вынесло и разбило об ограждение или асфальт… ему всё равно… только бы не видеть… не чувствовать… не знать… — Нет… нет… нет… нет… — это единственное слово, которое он способен произносить. Сонхва чувствует, как кто-то касается его лба, плеч, рук… — Хёк-и? — хрипло произносит он. Видит, как чужие губы немного поджимаются, переводит взгляд выше. Промаргивается и приходит в себя. В комнате темно и тихо. Он, видимо, всколыхнулся на кровати. — Ёсан-а… — Давно это? — Кан осторожно держит его в своих руках. — Что давно? — Кошмары… — парень заглядывает в драконьи глаза. — Они… эм… — Каждый год, да? — Да. Ёсан-а… прости. Я… — Ты прости, хён. Я ушёл… а должен был остаться… — Ты не должен… боже, прекрати… ты ничего мне не должен… — Сонхва выбирается из объятий парня и прислоняется спиной к велюровой спинке кровати. Ёсан смотрит на него, потом забирается с ногами в кровать и устраивается рядом. — Пожалуйста, не делай этого из мнимого чувства долга… правда… — Я… — Тебе нужно побыть одному. Я понимаю, — Сонхва расправляет край одеяла. — Мне нужно побыть с тобой… я был один целый месяц, Сонхва, — Ёсан осторожно устраивает голову на плече старшего. Добавляет: — и ты был один… Нам нужно побыть вместе… Почему ты не сказал мне… блин… не то… Я потерялся во времени… не понял, что вот уже и февраль на дворе. Я хочу поехать к дяде с тобой… и к другим тоже… и давай вместе проведём поминальные обряды… — Сначала нам надо будет съездить к моим родителям, — устало произносит Пак. — В смысле? — Ты же не думал, что авария — это единственное, что произошло в феврале? — Сонхва прижимается щекой к макушке Кана. — Я ненавижу февраль гораздо дольше… Моего отца убили в феврале… а через год после его смерти, мать… она… больше не могла без него, видимо… и решила уйти… — Уйти?.. Но тебе же было девятнадцать, — Ёсан невольно делает голос тише. — Почти девятнадцать… я уже сам себя обеспечивал… и собирался ехать летом в Германию — как раз начинался контракт… — мужчина сжимает одеяло в кулаках. Ёсан накрывает его левую руку своей. — Я вернулся со школы и… нашёл её… вот так. Сначала подумал, что она спит, а потом заметил таблетки… и… Младший, не думая, обхватывает Пака за плечи, сползает ниже на подушки и тянет старшего за собой. Устраивает у себя под боком и накрывает их обоих одеялом. Сонхва сцепляет руки на пояснице Ёсана, чуть цепляя пальцами кожу на его спине. Ёсан прижимается губами к его лбу, и они просто лежат так какое-то время. Просто делят вздохи и выдохи, пока их дыхание не входит в единый ритм. Сонхва отмирает первым, поднимает правую руку и нежно касается шеи Ёсана, проводит по изгибу и останавливается на плече. — Так бездарно используем твой выходной, — кривит губы в улыбке он. — О, нет… лучший выходной, что у меня был, — Кан быстро касается губами чужих губ. — Даже лучше Мальдив на рождество? — Лучше, — Ёсан тихо смеётся и перемещает ладони под лопатки Сонхва. Трётся носом о нос старшего. Обычно он сам так не делает, хотя Пак очень любит это, и Ёсан это знает. Почему не делает? Стесняется. Но сейчас в этой кромешной темноте и духоте, которые они делят на двоих, стеснение кажется немыслимым и почти неуместным. Ёсан осторожно проводит кончиком языка по нижней губе Сонхва. Чувствует его выдох. Сонхва перемещает ладонь и начинает поглаживать затылок младшего. Чуть приоткрывает рот и позволяет партнёру скользнуть языком внутрь. Тут же лижется в ответ. Очень мокро. И мягко… и горячо. Ёсан надавливает пальцами на спину Пака. Немного отстраняется, но Сонхва удерживает его лицо на месте. — Хочу ещё… — Ёсан распахивает глаза. Он никогда не слышал такого от старшего. Кивает. И позволяет чужому языку увлечь свой в жаркий танец по новой. Когда Кан снова в состоянии сфокусироваться на лице напротив, он скидывает с их голов одеяло, и прохладный воздух кажется спасением. — Ты мурлыкал, — с подозрением произносит парень, щуря глаза. Сонхва пожимает плечами и ухмыляется. — Нет, правда… — Да что ты говоришь, — Пак широко улыбается, подхватывает младшего под руки и устраивает у себя на бёдрах. — Я, что, кот, чтобы мурлыкать? — Ага, — Ёсан бодается в чужой лоб. — Ты такой красивый. — Спасибо. — Нежный… мягкий… и очень сильный, — парень проводит пальцами по шее и плечам мужчины, когда говорит это. — Ласковый… заботливый… мой нереальный… невозможный… мой самый любимый… — Чаги-я… Ёсан замечает, что кожа Сонхва покрыта мурашками. — Антидепрессанты всё ещё работают? — Ты мой самый лучший антидепрессант, — улыбается Пак. — Я про другое… — Я понял, — старший оглаживает ладонями бёдра Кана. Тот немного ёрзает. — И, к сожалению, да, работают. Но ты выглядишь безумно соблазнительно сейчас, чаги-я… Ёсан обворожительно улыбается и выгибается в пояснице, упираясь ладонями в кровать позади себя. Сонхва медленно проводит пальцами между накаченных грудных мышц, обводит кубики пресса. — Сонхва, — парень ведёт бёдрами, и Пак чуть приспускает его домашние брюки вниз. Видимо, переоделся для сна. Вообще, Сонхва сегодня понял, как, на самом деле, плохо иметь квартиру с гостевыми спальнями. Раньше вот Ёсан от него никуда не мог уйти. Разве что к себе домой… Член младшего заинтересованно выглядывает из-под ткани. Сонхва наклоняется и немного дует на головку. — Достать смазку? — Достань, — кивает Пак. Ёсан быстро находит бутылочку в верхнем ящике тумбы и протягивает Сонхва. Тот со щелчком открывает смазку и позволяет нескольким каплям упасть прямо на темную головку. Осторожно размазывает жидкость по стволу, немного нажимая на венки. — Хён… — Что? — Ниже… — Ниже? — И сильнее… — Ёсан приподнимается на коленях и кладёт руки на плечи Сонхва, пытается развести колени шире в стороны. Он любит, когда ладонь партнера обхватывает его яички, перекатывает их. Его дыхание тяжелеет. — Ляжешь на спину? — Эй… я тебя знаю… — В смысле? — Ты сейчас будешь издеваться надо мной… стоит мне… только… лечь, — в противоречие собственным словам Ёсан позволяет высвободить свои ноги из бледно-голубых брюк и устраивается поперёк кровати. Сонхва устраивает его член между своим указательным и средним пальцем и начинает двигать рукой вверх-вниз. Когда младший подается вверх бёдрами, Пак меняет подход — обхватывает член вокруг основания, слитным движением проводит до головки и обхватывает её в кулак. Медленно, качественно, не пропуская ни сантиметра натянутой напряженной горячей кожи… и так раз за разом. Ёсан тихо всхлипывает, поджимает пальцы на ногах, настолько приятна эта ласковая пытка. — Ещё? — младший кивает, когда Сонхва нависает над ним, упираясь левой рукой в матрас рядом с плечом. — Открой рот… — Зачем? — Открой, — младший подчиняется и открывает губы в небольшое «о» … в то самое корейское «о», которое почти как «а», а не «у». — Язык… Сонхва кивает чуть вниз, и Ёсану ничего не остаётся кроме как высунуть язык, которые тут же захватывают в плен чужие губы. Рот мягко и мокро трахает язык Сонхва, пока правая рука старшего уверенно ласкает его член. Ёсан теряется в ощущениях, но он не старается напрячься и попытаться что-то проконтролировать… он знает, что сейчас его никто ни за что не осудит… что ему сейчас можно всё… всё, что он захочет… всё, что он сможет себе позволить… он отпускает себя… позволяет себе наслаждаться ласками, наслаждаться своим партнёром… позволяет партнёру доставлять ему удовольствие… он весь словно набухает как бутон пиона и в какой-то момент выплескивается сочно, мощно и до роскошества развязно… Его тело полностью расслаблено и удовлетворено. Он в покое. Сонхва осторожно касается его щеки. — Любовь моя, — тихо произносит он. Ёсан кивает, не в силах произнести что-то в ответ, но он видит по взгляду старшего, что тот понимает его без слов — просто смотря в глаза. Они переводят дух в объятиях друг друга и постепенно устраиваются спать.

***

Сонхва следует их договорённостям всегда. Это константа, которая во многом сделала жизнь Ёсана простой и спокойной. Младший получает даты и время новогодней чхары и нескольких чес от своего партнёра, и теперь, пытается, хоть как-то повлиять на расписание своих дежурств. Выходит неочень. Особенно, когда вымышленные родственники заканчиваются. — Ёсан-ши, я не припомню у вас такой большой семьи, — иногда, парень упрямо делает вид, что не понимает, чей он сын. Про семейство Кан в медицине не знает разве что уборщица в его больнице, да и то, наверное, знает. Отца на прошлой неделе показывать по телевидению. Выступал экспертом по какому-то резонансному делу о домашнем насилии… в плане, говорил о том, какие меры потребуются для восстановления конечностей старшей дочери… Хотя он с лёгкостью мог выступить в роли эксперта по этому вопросу безотносительно своей профессии. Ёсану долго удавалось не работать с этим вопросом внутри себя, но в итоге в декабре в преддверии рождества его, словно прорвало. Он списывал дополнительные занятия с психологом на стресс, но их разговоры заканчивались какими-то диким рассказами про рождество в одиночестве… про странные подарки и комментарии, про званые ужины, по результатам которых его наказывали за недостойное поведение наследника… Ёсан и сам не ожидал всего этого в себе. Психолог тогда сказал что-то про отрицание травмы… и про блокирование воспоминаний. Честно, Ёсан всё ещё старается максимально отрицать необходимость терапии в своей жизни. Хотя бы внутри себя… из-за какого-то привычного мерзкого чувства протеста… вечного нескончаемого протеста… Староста их группы практикантов внимательно смотрит на него, словно всерьёз ждёт ответа. Ёсан мог бы сейчас сказануть что-то в духе: «потому и не помните, что все они погибли в великом пожаре в феврале», но это будет странно — ибо ему нужно несколько выходных дней… а если все погибли в одном пожаре… ох, он придумывает слишком сложные сценарии в своей голове. Иногда, нет ничего лучше правды. — Это моя собственная семья, Юна-ши, не семья моих родителей, — нехотя поясняет Ёсан. — Ты женат?! — удивлённо распахивает рот сидящая рядом Сухён. Она тут же прикрывает рот ладошкой. — Тебе следовало сказать раньше! — вдруг заявляет староста. — Я ставила тебя в дежурства чаще всех, потому что думала, что ты одинокий. — Чего? — У всех есть отношения… и надо уделять время своим партнёрам… а ты… ты не говорил, — это было чистой правдой. Почти у всех его коллег были отношения. И каждый рассказывал о своей второй половинке с такой завидной регулярностью, что Ёсана тянуло блевать. — Ээ… ну да… мне казалось, это очевидно… — он поддевает рукой челку и чуть отводит назад. — Я же Кан Ёсан. Вы меня вообще видели? — В том-то и дело, что не только видели, но и знаем твой характер, — морщится Джунхён, а сидящие рядом с ним студенты тихо посмеиваются. — Мы все ставили на то, что ты ждёшь, пока родители найдут тебе… подходяяящую пааартию… — Боже, вы пересмотрели дорам, — качает головой Ёсан. — Ладно… возвращаемся к расписанию дежурств… Ёсан-ши, сколько дней тебе нужно… думаю, что в счет за январь, мы с ребятами можем тебя где-то подменить… — все согласно кивают. Ёсан выдыхает с облегчением. — Мне нужно шестнадцатое число… — он сверяется с сообщением от Сонхва. Сухён заглядывает ему через плечо, и Кан искренне благодарен родителям Сонхва за его имя. — Восемнадцатое на полдня — первая половина… и двадцать шестое… — Не так уж и критично… — В имени есть слог «звезда», — слышит он шепот Сухён. — Сухён-а! — он недовольно зыркает на однокурсницу. Потом переводит взгляд на старосту, — У… нас больше никого нет с той стороны… мой партнёр — единственный… кто… остался… Айщ, Ёсан прикусывает губу — и как тут объяснишь. Поминальные обряды проводят ведь только мужчины. — Ну да, а ты у нее единственный мужчина получается сейчас в семье… Ёсан-ши, а ты хорошо воспитан, — Джунхён одобрительно кивает. — Я был о тебе худшего мнения. — Спасибо? — с сомнением тянет Ёсан. Ему вполне достаточно полученных выходных, и остальное его несильно волнует. Ёсан рад, что ему не досталось дежурство в новый год, но он это заметил ещё когда смотрел расписание в первый раз, поэтому не видел смысла просить дополнительный день для чхары. Тем более, что проводить они её будут дома. Чонхо и Сонхва готовят всё к обряду, пока Ёсан моет овощи и фрукты. Уён обсуждает что-то с Хонджуном в гостиной. Ким раз в несколько минут смотрит на автоматически качающееся кресло, в котором посапывает малышка Сона. Ёсан уже уверен, что она будет самой настоящей принцессой. Сан убрал всю ненужную посуду в посудомойку. — Помочь? — Неа, — качает головой Кан. — Как думаешь, — Чхве наклоняется ближе к Ёсану и даже тыркает его пальцем в бок, заставляя старшего посмотреть на себя. Кан сначала ничего не понимает, а потом видит в руках друга бархатную коробочку. — Ты ебанулся… — Кто бы говорил… — Да тебя Уён-а сожрёт… ты что… убери сейчас же, — шипит Кан. Он слишком хорошо знает загоны своего лучшего друга — там помимо поездок на гей-парады и желание спорить с каждым по поводу того, что такое «житие открытого гея», есть ещё такой пунктик: «ни за что нигде не буду никакие церемонии проводить, пока их не будут признавать в Корее». — Может не сожрёт… может, пожуёт и выплюнет, — хмыкает Чхве. — Я поговорил с сонбэ… он мне все рассказал, что, где и куда ехать… — С кем ты поговорил… — Ёсан перекладывает несколько крупных грейпфрутов в миску и вытирает их полотенцем. — С Сонхва-сонбэ… с мужиком твоим, кароч… не делай такой невинный вид, Ёсан-а… — В смысле? — Кан дёргает правой бровью. — А… э… — как-то тушуется Сан. — Ну, он же у тебя так много знает по этому поводу всего… я думал, вы это… уже давно… того… — Айщ, твои способности формулировать мысли хуже день от дня, Сан-и, — качает головой Ёсан. — Может, будешь чаще к нам приезжать, а то общение с Уёном не идёт тебе на пользу. — Не, мы реально все думали, что вы на Мальдивы за этим и ездили! Ёсан непонимающе смотрит на друга. Ему многое непонятно: кто эти «все», кто эти «вы» и что за «это». — Всё время забываю, что ты после школы пошел работать, а не учиться, — фыркает Ёсан и уносит пиалы с мытыми грейпфрутами и яблоками в отдельную комнату. Сан следует за ним. — Да в смысле! — Мальдивы — вообще-то исламская страна… мы там даже за руки не держались, — парень протягивает пиалы Чонхо, который с готовностью их забирает. Ёсан подходит к Сонхва и кладёт руку ему на талию. Пак целует младшего в висок. — Ты снова хочешь на Мальдивы? — Сан хочет сделать предложение Уёну, — показушно ябедничает Кан. — Знаю, — кивает Сонхва. — Чего… это как? — Чонхо успевает поставить фрукты на тумбочку рядом с курильницами, что стоят перед тремя поминальными табличками. Таблички с именами родителей Сонхва стоят вместе. — Ну не в смысле как… я это… я запутался… блин… — Бедняга, — сочувственно смотрит на самого младшего Пак. — Да я тут единственный нормальный, — не подумав, бросает Чонхо. — Не мудрено, что я запутался… что? — Единственный… -… нормальный? И Ёсан, и Сонхва смотрят на него так, что Чонхо хочется сжаться и забиться куда-то в угол. — Я это… пойду… там с мелкой посижу… — глаза Чхве-младшего бегают по убранству поминального стола. — Ой, меня Уёни-хён зовёт… вот слышу прям… Парень выскакивает из комнаты. — Единственный нормальный, — хохочет Сан, не сдерживаясь. — Ну-ну… — Кого мы воспитали… — бурчит Ёсан, потом быстро кусает Сонхва за линию подбородка. Сана он совершенно не смущается. Другое дело — Уён со своими вечными подколами. Вот в его присутствии Кану приходится себя контролировать. — Мы воспитали?.. — Сонхва смотрит на него. Ёсан заговорщицки улыбается. — А если серьёзно, вы сами-то ещё не собираетесь? — Чхве вертит в руках черную коробочку и смотрит на друзей. — Неа, вообще не собираемся, — пожимает плечами Сонхва. — Возможно… когда… — тихо начинает одновременно с ним Ёсан, но тут же замолкает — настолько уверенно звучит старший. Сан переводит взгляд с одного на другого. — Эм… мне вас оставить? — Не надо, — Пак смотрит на Ёсана. Тот поджимает губы и высвобождается из его рук, делая вид, что срочно нужно всё поправить на столе для обряда. — По ходу, Уён и меня зовёт, скоро вернусь, — Сан быстро ретируется из комнаты. Сонхва подходит ближе к младшему. — Ты не говорил мне, что хочешь… оформить наши отношения… — Я говорил, что хочу семью, — парирует Ёсан. И то, как он это говорит, как стоит в защитной позе, выдаёт, насколько для него эта часть была само собой разумеющейся. Сонхва обескуражен собственной близорукостью. — Чаги-я, прости… я тебя не услышал, — Пак протягивает руку и младший тут же цепляется за неё своими пальцами. — Не страшно… я не хочу этого прямо сейчас… может быть через пару лет… не знаю, — Ёсан коротко улыбается. — Иди сюда, — Сонхва обнимает его и прижимает к себе. Ласково целует. — Всё, что захочешь… и когда захочешь… — Айщ… тебе нельзя такое мне говорить, — на скулах младшего вспыхивает румянец. Он знает, что Сонхва имеет в виду именно то, что говорит. Ни больше. Ни меньше. Это обезоруживает… обнажает всё между ними до самой сути… — Всё готово? — Ёсан оглядывает комнату. Пак кивает. Кан уходит, чтобы позвать всех, кто хочет принять участие в обряде. Сонхва садится на колени перед табличками с именами. Долго смотрит на имена родителей, потом смотрит на выведенное золотом на красном дереве «Кан Минхёк». — Нужно быть внимательнее, Хёк-и… мне нужно быть внимательнее, — бормочет Сонхва себе под нос. — Внимательнее. Аккуратнее. Спокойнее. Как ты всегда и говорил. Ёсан опускается на колени рядом с ним. — Ты в порядке? — Да, спасибо, чаги-я, — Пак быстро касается щеки младшего ладонью. Тот легко улыбается и кладёт свою руку поверх руки Сонхва. Начинают с подношения соджу, первых поклонов. Когда они уже стоят в коридоре, и Сонхва трижды кашляет, останавливая призрачную трапезу, он вдруг четко осознаёт, что ему впервые не придётся давиться поминальной едой в одиночку. А уже сидя за столом вместе с друзьями и ужиная, он впервые понимает, почему это время считается благодатью.