Тепло в объятиях смерти

«Ars longa, vita brevis.»

«Искусство долговечно, а жизнь коротка»

Беллатрикс резко открывает глаза, будто бы её кто-то толкнул в спину, хватает ртом воздух и садится, закрывая айсберги зениц. Трет их, тихо рыча от боли в висках, и пытается прийти в себя. Она до сих пор ощущает привкус вины, хотя прежде её никто не винил. Он терпким ядом оседает у неё на языке, подкрадывается кошками в грудине, неприятно отдаваясь на зубах и заставляя кадык вечно дрыгаться под напором слюны и слишком уж горького комка сожаления-обиды, походящего на заплесневелый хлеб, завернутый в жесткую наждачку, назло застрявший в узкой глотке. Девушка низко опускает голову, прикусывает нижнюю губу и судорожно вздыхает. Разочарование в разбившихся иллюзиях, в фрустрации давит на ее тело, как и футляр от гитары, повиснув грузом, в то время как её взгляд, вторя, выглядит тяжелее обычного. Глаза не светятся рациональным леденящим айсбергом–теперь они похожи на уставшие мирные владения Тафириматеи. Она постепенно приходит в себя, подмечая удивительную целостность своих конечностей и отсутствие каких-либо травм. Всё на месте: её алебастрового цвета кисти не раздроблены, белая кудрявая макушка не размозжена, сомоватого, розовато-желтого цвета мозг которой вовсе не испачкал дождливую синеву ожидаемого асфальта. Ни одной гематомы, царапины, ушиба, синяка нет на её теле. И это пугает до жути, будоражит все потемки сознания, заставляя усомниться в собственном живом существовании. Облизывает языком страха, как излишняя белизна пространства, стлеющего вокруг неё и имеющего не молочный или морозный, а чисто звездный, стерильно белый цвет, слепящий непривыкший глаз. Отсутствие видимого потолка или хотя бы стен в бесконечности создает мерзкое неописуемое чувство в душе у человека, от чего его пробивает дрожь, и он сглатывает неприятный ком тошноты и снова глядит в вечность. Везде разлагается космическая пустота–Беллатрикс, полагает, что именно так выглядит Вселенная до момента её сотворения. Ни неприметного камешка или ничтожных обломков цивилизации постапокалипсисного мегаполиса–ничего. Наверняка, даже атомы-молекулы-кварки забывают о своем вечном существовании, беззвучно лопаясь, попадая сюда. Демонтируясь, как старая рухлядь ненужного мусора, потерявшего свою ценность. Здесь энергия, нарушая негласное правило, исчезает в бесконечности, не собираясь возвращаться—Белла провожает её сверкающий кометой хвост краем блестящих глаз, и горит желанием оказаться на её горбу, растворяясь в безграничности мира. «Это… Рай?»–взметается птицей в чужой голове. –«Неужели я умерла?»–совершенно неверяще разглядывает свои костистые пальцы, трясущиеся в треморе руки. Они, как у эпилептика, танцуют в воздухе, и, толкая спадающие с головы белые вихры, путаются в них, выдирая волосы раз за разом–так обычно делает Беллатрикс, когда злость захватывает её мозг. Но сейчас она не зла. На левой ладони проходит вытянутая линия любви, прерывающиеся морщины жизни и судьбы и сразу же идущая нить головы. Белла напрягается всем телом, чувствует, что кожа становится дыбом. Будто бы она только что вышла из инфернально горячего душа прямо в мерзопакостную прорубь. Перестает дышать, чувствует, как дежавю выцарапывает старые воспоминания на её черепной коробке, чтобы затем безжалостно вылизать этот чертов краниум своим холодным естеством. В её лихорадочное сознание закрадывается реминисценция прошлых образов, змеем проскальзывает горечь и прилипает к вспотевшей от чехла спине. Глаза её наливаются, но жемчужины не решают катиться по щекам, а лишь остаются за шторами фризовых, блекло-розовых век. Подступивший ком в горле исчезает настолько же резко, как и появляется, выталкивая наружу тот самый фантомный плесневелый хлеб, завернутый в наждачку. Мысли о собственной смерти её редко посещают, и в основном она сразу же от них ограждается, несмотря на то что эта тема ей безумно интересна, и она болеет ей с десяти лет. Ее сознание блокируют неприятные душе думы, оставаясь осадком на сердце и утопая на дне мешков легких. И Беллатрикс особо не вдается в подробности. Она быстро головой качает, терзая трескающиеся, как сухая почва в землетрясении, губы, и пытается накликать хоть один разумный поезд мыслей, который точно доберется до нужной остановки; глядит продолжительное время вдаль, но никто не приходит, кроме желаемого рационального: «Даже если это лимб, или самый настоящий Рай, отсутствие судьи–его проблемы». Кряхтя встает на ноги, надевая аляповатую улыбку и падая от невидения поверхности под своими ногами, а затем, привыкнув, делает несколько осторожных шагов вперед–кто знает, может, там обрыв. Свисающие серьги отдаются в такт шагам, а полы воланистой юбки, цвета коричневатого хаки, плывут следом. Беллатрикс ожидает увидеть своего допельгангера, отражающегося в её ипостаси снизу по другую сторону неизвестной поверхности, играющую роль пола, но его там нет. Он уходит недовольным гостем. Девушка, ведя серым прицелом по неизведанной дали, ожидает увидеть хоть одно упоминание живого существа. Но никто не приходит, сколько бы раз она не резала взглядом дальние просторы. Иногда она чувствует облизывающие глаза на своей спине, но игнорирует чувство бабочек-тревог, щекочущих её кишки. Это её галлюцинации. Они появляются из-за аномально-неправильного ряда химических реакций в мягких тканях её мозга—так ей объясняет психиатр. Беллатрикс возвращается из дальних странствий по своей памяти с хрустом бумаги под подошвой обуви—такой звук напоминает ей бомбы на минном поле. Было бы хорошо, если бы сейчас она взлетела в воздух, дав белым просторам массивную часть своей внутренней алой краски—было бы не так скучно. Было бы хорошо. И чуть спокойнее. Это, к сожалению, не мина, а шоколадка. С перцем. Девушка не помнит, когда в последний раз ей удается попробовать на зуб такую редкую для её страны вещь. Та самая прощальная плитка неестественно тает на языке и больше походит на бесформенное желе–интересно, так и должен чувствоваться шоколад? Стекающим от малейшего соприкосновения с языком внутрь по глотке, пищеводу в утробу скользящего желудка? Грубая платформа берц, к превеликому счастью, не давят ее, а лишь слегка повреждают упаковку. Беллатрикс берет шоколадный прямоугольник, уголки её бровей хмурятся, приходя к холодному осознанию: кто-то здесь явно есть. Тревожно-параноидальную натуру прошибает холодный пот от мысли, что обладатель, потерявший свою сладость, вместо теплого приветствия после встречи (которая, по мнению Беллатрикс, точно должна произойти), одарит её чем-то безумным–в подобном месте может жить лишь истинный сумасшедший. Никто иной. Тяжелое давление гробовой тишины на ткани мозга и уши неприятной массой оседает на плечах. В такие моменты человечье нутро берет верх: слух улучшается, как и зрение, обоняние и другие чувства и, находясь в таком состоянии бесперерывно на протяжении большого количества времени, срываются в пучину безумия. Белла думает, хватается за эту мысль и понимает, что страх перед этой неизвестной фигурой не такой уж и иррациональный и преувеличенный–неизвестный точно был разумным: ни единое животное или растение не стало бы питаться шоколадом. Разве что мутировавшее. Она ежится и быстро отгоняет от себя эту горячившую голову глупость, мысленно благодаря за существование такой знакомой ей когнитивно-поведенческой терапии. Она очень надеется на адекватность её будущего собеседника. Плитка сладости оказывается в потемках рюкзака. Она радостно подпрыгивает в такт раздающимся шагам, понимая, что скоро наступит её конец.

***

Поговаривают, что адаптация к окружающей среде является особым приспособлением живых организмов, позволяющим им сосуществовать в новом месте без каких-либо неудобств, однако Беллатрикс на определенном моменте сомневается в правдивости этого факта. Она не может понять, сколько дней находится в этом странном, сводящем с ума месте. Когда её пальцы стираются в кровь, а ногтевые пластины начинают пошатываться, она снимает обувь и продолжает плестись, оставляя за собой красные следы. Когда её запас энергии подходит к концу—ложится спать, сворачиваясь в позу эмбриона и держась за чехол и рюкзак, как пуповина, соединяющая мать с жалким плодом. Её саму иногда скручивает в пружину голода от мычащего живота. Она все же встает и продолжает свой путь неизвестно где–неизвестно куда. Порой, ей мерещится темный образ, маячащий миражом вдалеке—она самонадеянно бежит. Но это оказывается лишь наваждением. Иногда слышит чей-то хриплый голос совсем рядом, на фоне окрики, а позади себя всхлипы. Ловит себя на том, что та услышенная осиплость поражается своей неудачей, находясь на грани агрессивной истерики бурана. Может, это в ее черепной коробке отдаются отголоски прошлого, может, она сама является источником этих звуков. Беллатрикс вообще любит общаться с тишиной, делиться с ней своими мыслями по совершенно разным темам, будь то истинная музыкальность песен метал-групп, которую, к превеликому сожалению, могут понять лишь избранные–лишь очнувшиеся от серой монотонности дней интересующиеся люди, нескучные–или даже о причинах возникновения начальной материи, благодаря которой случился тот самый Большой взрыв, положивший начало всему живому. Её мысли могут хаотично метаться от одной идее к другой в силу странностей её мозга– и именно из-за этого очень часто собеседники покидают ее, но не тишина. Она всегда готова выслушать и понять. Беллатрисин бубнеж разрывает купол заливистой тишины: рассуждая вслух, она выдумывает способы выбраться из этого места. –Разумеется, мы сразу выкидываем версию о моей смерти, ведь я чувствую боль и имею физическое тело.–указательный и большой пальцы приставлены к острому подбородку в раздумии, а одна бровь едет вверх.–Тогда будет ли иметь смысл версия о моей коме? Говорят, что люди в этом состоянии находятся в неком куполе, который разрывает их разум от организма–это стоит поставить как возможную причину, ибо у меня все равно нет более логичных догадок. Мне бы чем-то разбить этот свод... На ум по очевидным причинам сразу же приходит игра на гитаре–вовсе не олимпийский бросок чего-либо выше-дальше. Это пространство. Оно безгранично, как темная вуаль космоса. Наверняка, лопается шариком от оглушающего звука, не правда ли?... Правда. Такова истина. Макаронные ручонки Трикс с иссохшими и некогда мощными мышцами не имеют способности бросить что-нибудь высоко, и этого "чего-нибудь" все равно не имеется. Может, мощный звуковой поток каким-то магическим образом лопнет это пространство? Может-может. Ключевое слово "может" заставляет зацепиться за одежду пальцами, сжимать её сильно и дышать тяжеловесно. Осознание накатывает волной, взбивает пену страха и ужаса. Если не "может", она умрет здесь самой мучительной смертью. Её прикончит голод или обезвоживание–единственная бутылка воды была уже на грани– частично запита зипрексовским стабилизатором настроения. Она слишком знакома с фантомным вкусом голода: сначала ее лелеет надежда, накрывает прозрачной паволокой надежности и что ее обязательно найдут; с каждым прожитым часом вера тает восковой фигурой под лучами великого светила, затем—умопомрачительная агония–жертва либо убивает себя, острыми гранями гитары, разбивая височные доли, либо отрывает собственную конечность, даря возможность прожить парочку дней. Аутоканнибализм. Помогает. Ягодичная мышца самая аппетитная. Питательная. После долгожданной смерти, после упущения последних потоков углекислого газа из себя, тело не понесет какого-либо смысла—оно не сможет даже раствориться в зыбучем чернозёме, представляя себя частью пожертвования фанатичного религиозного культа самой природе, возвращаясь к истокам существования. Плитка шоколада все еще не встречает свой конец и покрывается грустными трещинами, когда рюкзак оказывается на полу. Беллатрикс никто не спасет. Никто не спохватится искать её и нигде не найдет: ослепляющая белизна выколет глаза тем, слоняющимся в поисках, и они, слепые, расстроенно уйдут и так же потеряются. Никто не подаст руку помощи. Никто не обнаружит её разлагающееся провонявшее тело, кроме того безумца, не сожжет его и не сделает виниловую пластинку нирвановской песни «Heart Shaped Box», как она и хотела, когда впервые столкнулась с костистыми лапами смерти. Беллатрикс –египетский фараон— знает, что будет с её телом, когда она умрет, надеясь, что её мозг все же не будет вытащен через нос, как у древних правителей. Она понимает, что пока что жива: чувствует, как выделяется пот на подушечках пальцев, на скошенном лбу и под бесконечным пологом волос, слышит, как сердце стучит, ритмично резко поднимая-опуская блузу, видит, как кожа под её взглядом медленно, как у рептилии хамелеона, окрашивается в мраморный, кристально прозрачный цвет, позволяющий заметить каждую выступающую вену и плоскость плоти, превращаясь в самую настоящую конечность хладнокровного существа. От нарастающей паники ощущает хватку и китовое мычание кишечника, желающего переварить хоть частицу еды, но способным на данный момент лишь сжимать-сжимать-сжимать. Трикс ощущает каждую каплю пота—одна из них стекает по холодной шее, огибая кадык. Тогда почему все это ощущается до невозможности таким неживым и иллюзорным, сотканным бутафорскими нитями реальности-спектакля для одного зрителя? Почему здесь нет никого? Пустота давит на нее своим бесконечным присутствием, плющит несуществующими сферами до хруста ребер и рваного выдоха. Ей холодно от понимания, что воздуха недостаточно. Не хватает-не хватает-не хватает. Не хватает, чтобы сделать хотя бы вдох. Легкие набираются магмой и адским пеклом в отсутствии воздуха. Они горят в груди, раздирают её, желая выйти в свет, поглотить хоть чуть-чуть живительного ветра, выпасть с громким чавком на холодную поверхность пустоты. Трикс бегло ищет бумажный пакет. В панике на грани сознания сквозь пелену швыряет сменную одежду, отпихивая в сторону злосчастный шоколад, находит оного прибившегося ко дну рюкзака и делает живительный вдох, Вдох-выдох Вдох-выдох Вдох–пауза–выдох Беллатрикс всхлипывает загнанной добычей, альвеолы наполняются, сердце замирает на мгновение и опускает волны безмятежности по артериям, аортам, венам. Унимает свой марш, делая его похожим, скорее, на шаг прогулочной дамы в ясный безветренный день, и успокаивается, пока в серость льда возвращается привычный ему разум и рассудительность. От души отлегло, однако груз никуда не делся. Девушка автоматически снимает чехол со спины, с сонной ленцой и галактической усталостью движет собачкой, пока не достает сокровище всей своей жизни—ту вещь, которую она ни за что не отдаст в чьи-либо руки, ибо это действие, по её соображениям, полностью обнажит её спину и хребет перед другим. А делать этого она не намерена. Чужие люди "равно" неизвестность. Чужие люди "равно" возможная опасность, особенно в такие послевоенные годы, как эти. Нельзя предугадать, с какой стороны придет очередное режущее лезвие, горячащая внутреннюю требуху пуля или ломающий своими острыми гранями-костяшками клавиши ребер кулак. Она так устала. Гипервентиляция выбила почти все силы без неё. Шестиструнный Гибсон гордо блестит своим черным корпусом под лучами алебастровости, радуясь, что его вытащили на божий свет, а она все никак не может не налюбоваться им даже спустя долгие семь лет после приобретения. Гриф величественно поднимается, штекер подключается, а Трикс, предчувствуя появление сил, сначала наигрывает хроматизм, чтобы привыкнуть, прочищает горло и грохочет: «I'm back from the dead! В голове Беллатрикс все её проблемы связаны и пребывают в жутком соитии. И, порой, это сводит её с ума, перекручивает бичом её грудь, отдавая льющимися эмоциями в голову, и именно поэтому она поет. Вовсе не из-за того, что в абсурдности ситуации считает, что это–её единственный выход–нет, а из-за чрезвычайной переполненности чувств. Она поет своим сердцем, желает поделиться своим аффектом с миром, заразить его им, дать толчок для запуска этого проржавевшего нейзильберовского механизма, слить их идеальным симбиотом. Она не закончит жизнь в этой бесконечности, и даже если произойдет обратное, она покинет этот мир исполняя свою последнюю волю. Не умрет. Люди не умирают, лишь возвращаются домой– в чернозем–отдавая природе, то, что положено ей по закону. Транзакция. Взаимообмен. Она чувствует, как плоскость под ней дрожит, и это дает ей еще большую решительность. Ртуть в её глазницах становится все ярче, айсберги–все мощнее, в знак её бесстрашия и уверенности, а губы кривятся в широкой ухмылке, пока пальцы автоматически рисуют струнные тридцать вторые, а голос надрывается на вокале; белые витиеватые вихры танцуют в воздухе, становятся рабами ритма, пресмыкаются под властвованием музыки– поганой тирании или благодетельной демократии–плевать! Лейтмотив...вот он! Мелькает между строками куплета рефреном. Эпифоры, анафоры, аллитерации, ассонансы, инверсии–все дышит, все слышит, все пониманиет, все скачет единой бурей по пространству, бьет набатом в уши, разбивает их в клочья, кричит, вопит: "Выпустите меня на волю сию же минуту! Не хочу коротать вечность с ней, несправедливо!!" Трещины. Действительность раскалывается под напором всевластного звукового потока. Расщелины хаотично бегут, соревнуясь друг с другом, кто шире, кто дальше всех зайдет. Победитель уже виден–он гордо рассек реальность по вертикали и теперь собирает мощь, идя вширь. Этот сюрреалистичный вид абсолютно нереален—дурным сном застилает туман сознания. Является галлюцинацией. Мглой миража. Хлипкая грудь пытается надышаться. Картина кажется аномалией: посреди бесконечности зияет дыра, целое пространство, в котором проглядывают тёмно-индиговые пики деревьев, устремляющиеся в черноту неба. –Червоточина?... –брови сведены к переносице, открывшиеся в шоке глаза прищурены в неверии. Голос дрожит от дыхания. Беллатрикс в прострации кладет гитару в чехол, складывая расшвырянные вещи обратно в рюкзак, и медленно направляется к вратам. Снимает кольцо, подаренное ней, и на пробу кидает внутрь. Прошло. Вот оно: пригласительно сверкает в траве в лучах луны, подзывая, чтобы его обратно нанизали на палец. И девушка повинуется зову. Протягивает кисть, дотрагиваясь пальцем до грани соткновения, щупая пальцами пружинистую оболочку пространства. С прикосновением все тело пробивает искра боли. Она чувствует пытку в своей груди, расползающуюся от стыка её ребер, доходящую до всех конечностей. Боль толчком врывается в тело, взрываясь осколками, гранатой. Разрывает её внутренности и горячо лижет по ним. Боль хватает за горло и не дает проронить ни звука. Белла падает на колени, ловит мутным сознанием прохладу вечернего леса. Дождь собирается на её глазах. Она низвергается в пустоту