Тепло в объятиях смерти

«Alea jacta est»—

«жребий брошен».

Безымянный образ на крыше. Напротив–серая хрусталь, полная неподдельного ужаса, неверия и глубокой душевной тоски. Холод вездесущ, обволакивает со всех сторон, сыпясь с неба, укрытый в самой душе, и лижет мокрый нос, покалывает кончики иссиня-белых пальцев и красноватых раковин ушей, пытаясь действовать как лучше, но не осознавая, что делает отнюдь наоборот. Белые струны развеваются, трепещут на железном ветру, мешая видеть растерянности, специально залезают в неё, заставляя ослепнуть. Выковыривают обескураженный жемчуг глазных яблок, нитями пролезая в глазницы–дальше-дальше! –проходят полость рта, узкие стены паникующей гортани, распускаются деревом в лёгких, пока не находят первостепенное. Стужа колюче распространяется искрой, будоража потуги сознания, и оседает ознобовской свежестью во всем существе. Холодная рука морозит её атлант и аксис, расползается пронизывающей жгучей магмой, становясь одним целым с обладателем тела. Из груди вырывается леденящий душу крик от сломанных угловатых граней рёбер, с громким чавком впивающихся в трепечущие мешки легких, заполняя их алым. Беллатрикс с душераздирающем воем подскакивает на кровати, с размаху ударяясь черепушкой о плотную резину чего-то, слыша придушенное "блять!" и последующую суетную беготню, и, тихо шипя от боли и головокружения, лихо падает. Она все еще чувствует иллюзорную боль от кошмара в своей груди и холод костей, пронизывающий все существо. –Кил, мать твою, я же говорил перестать пялиться на неё!–разъяренным рыком глухо доносится. "Кил"? Говорящее, оказывается, имечко у её похитителя. Убийца. –Заткнулись оба, живо. Вон отсюда.–раздается более басовитый, с ленцой.–Наш маленький безбилетник очнулся от своего сладкого кошмара. Последняя фраза пускает озноб по спине, а девушка подскакивает и быстро-быстро мажет руками глаза, прогоняя руины морфеевского царства. Теряя сознание, она полагала, что либо очнется на холодном операционном столе от дешевого наркоза с кишками навыпуск, либо не очнется вообще. Она же находит себя в помещении, по ощущением странно напоминающим кабинет. Слышит терпкий запах яблок и мокрой древесины, обнимающий со всех сторон. Чувствует прицелы-взгляды и напряжение. Переводит глаза на потолок, стены, постепенно приходя к осознанию, что никто из ее знакомых не обладает достаточным количеством денег, чтобы позволить себе окутывать собственный дом камнем, и ланью замирает: ее окружили. Размазанные от близорукости и отсутствия очков силуэты стоят неподвижно, как гиены в ожидании приказа глашатая. Её похитила русская мафия? Неизвестно откуда появившаяся якудза? Нашла её распростертый на асфальте блином труп, оживила и взяла в свое логово, чтобы надругаться и разобрать на деформированные органы? Неужели над ней сейчас идет Всевышний суд, и её окружают ангелы и демоны? На место всепоглощающей тревожности встает безразличие: если она уже мертва, то бояться ей нечего. В любом случае, она уже потеряла всех, кем дорожила. Она не знает, жива ли она–и это внутренне заставляет биться в истерии головой об стену, пока она наконец не разобьет свой краниум, и не пустит зловонный воздух в свою коробку, и не охладит приятную розовую ткань головного мозга, выпустив свои лихорадочные мысли о ее смерти порхать по помещению крыльями бабочек, бегать по стенам и потолку неуловимыми лапами солнечных зайчиков, плавать по пространству угловатыми лопастями электрических скатов. Черт возьми, её руки же самостоятельно прикончат его, как только увидят. Этого чертового чудовища. Этого предателя. Придется начать с незначительного: нужно будет постепенно отрывать ногтевые пластины от влажной поверхности его пальцев, клещами расшатывать незапятнанные его грехами зубы, похожие на клавиши фортепиано (ах, какую музыку он будет издавать, какие песни петь, надрывая глотку, подобая инструменту), вырывать их вместе с тянущимися нитями нервов: жаль, что десны его уже будут разрезаны, и "мудрые" удалены. А потом…потом….потом…язык, чтобы он не мог распускать о ней слухи, уши–чтобы не слышать изречения её любви, лоскуты кожи–чтобы не чувствовать отныне её касания, грани костей–чтобы больше не бить ее. И гвоздь программы: отныне будет его страдающая от боли и унижения физиономия запечатлена на пленке, как танталовские муки в мифах, и весь мир увидит его истинную личину, его истинное животное нутро, и будет он уничтожен, как и морально, так и физически. Демонтирован на кварки. Милая, я отомщу за тебя И вновь Белатрикс возвращается в настоящее из странствий по прошлым страданиям и будущему предвкушению–её сердце бьется как птица в клетке, возбужденно думая о предстоящем, а руки, трясясь от тяжести ранних мыслей и пристальных взглядов, обволакивающих каждую пору-морщину-клетку-артерию-эритроцит, готовыми убить, привычно тянутся за висящими на воротнике шестигранными очками, расправляют дужки, надевая их на тонкую переносицу. Мама дорогая… Беллатрикс удивленно глаза округляет и поддается вперед. Ничто в жизни не выглядит так нереально, как сложившаяся перед ней картина. Стертые воспоминания становятся вдруг такими резкими, и от контраста у музыканта темнеет перед глазами и отдается звоном падающих гильз в барабанной перепонке. Она незаметно сглатывает густую вязкую слюну, в которой сокрыты все её страхи и сожаления, слышит, как в раковинах ушей эхом отдается оглушающий гул ее сердца и бухенвальдский звон погони клеток крови. Воздух комом застревает где-то в глотке, а её тело цепенеет от холода и проступившего морозящего пота. Она вгрызается серым, почти что белым прицелом в знакомые черты чужих, некоторых уходящих и закрывающих дверь лиц–смотрит, не мигая. Помнится, мать говорила ей в давнишнем детстве, что пялиться на людей неприлично, но она не может перестать этого делать. К тому же, это не люди. –Надо же, какой потрясающий коктейль эмоций. Как вкус-с-с-сно.–рокочет монстр, покрытый субстанцией, стекающей с его тела прямо вниз, но не оставляя каких-либо пятен, нависает горой.–Ребята не ошиблись, когда притащили твое полуживое тельце сюда. Правда, как оно оказалась в Анти-пустоте и собственноручно смогла создать портал в мой защищенный мир, не подскажеш-ш-шь?–шипит он, понижая тон своего голоса с каждой секундой и качая приблизившейся на опасное расстояние от шеи склизкой штукой, которая предстает перед глазами Беллатрикс впервые в её жизни, препреждая, что резких движений делать не стоит. Его зубы, как светлый участок снега посреди грязных петербургских луж. К ним хочется притронуться, чтобы очиститься от гнили внутренностей. –Невозможно.–не замечает она речи существа, разрывает её поток хрипловатым, осипшим голосом. Она снова трет глаза, надеясь, что галлюцинация рассеется после этого отработавшего на автомат действия, но ошибается.–Невозможно…ха-ха, аха-ха-ха.–повторяет уже более неверяще, почти шепотом, и, давя нервозную лыбу, смотрит на свои руки, сомневаясь в собственной реалистичности. Конечности расплываются от прибывших в яблоки чувств, все же не превращаясь в кристаллики и не начиная течь по мрамору кожи. В любом случае, весь негатив он поглотит–она-то это знает. Она это знает. Знает. Знает. Знает. Кусая губы, давит истерический смех. Он вырывается из нее быстрыми низкими урывками, как пробиваются периодические потоки воды через дамбу, покрытую трещинами, заставляя её плечи трястись в такт, а губы кривиться в широкой ненастоящей усмешке, блестя клыками. Трясясь в сумасшедшей дрожи, её стан наклоняется вниз так, что её волосы скрывают её искаженное гримасой лицо в тени–и она не то что бьет по коленям от приступа защитного смеха, она опирается на них, чтобы не упасть навзничь. И это оставляет присутствующего ошеломленным. Давно он не ощущал такого чувства дежавю. Лишь успокоившись, вытирая несуществующую слезу из трещин желез, все еще похихикивая, она откидывается на спинку дивана, замечая его поразительную, клонящую в сон замшевую мягкость. Не будь здесь этого монстра, она бы вздремнула да так, что больше бы никогда не увидела солнечный свет. Плечи самопроизвольно дергаются от этой мысли. У неё нет времени на отдых: нужно рыскать в поисках неё. –Вот, что я скажу тебе, Найтмер,–с видимым удовольствием и вздохом, мигом меняясь в настроении, она смакует его имя, которое не произносила, казалось, целую вечность. Названный заинтересованно глазеет на нее своим сапфиром и не смеет сказать ни слова.–Невозможным мне кажется лишь то, что я нахожусь в одной комнате с, черт побери, выдуманными персонажами альтернативных версий одной игры давнишнего шестнадцатого года и то, что я вообще живая, пока делаю это. Это навевает меня на мысль о моей возможной кончине или же коме, ибо в иных ситуациях такая встреча опять же невозможна, а все вы, тем временем являетесь выродками моего воспаленного и лихорадочного воображения. Было такое–знаем такое. Уж очень эта ситуация кажется забавной и сюрреалистической. Да я знаю прошлое каждого находящегося в этом замке, аха-ха!!–снова прячет свои глаза–отражение души– в руках. Ее голгос приглушен.–Почему же ты опасаешься меня, если приставляешь свою тентаклю к самой глотке? Неужто боишься меня? В чем смысл тратить свои силы, если у тебя прямо позади двери стоит такая отличная поддержка? Бороться с такой бандой в одиночку равносильно подписанию себе смертного приговора...–отчеканивает она с сожалением в голосе, пока слышит удивленный вздох за дверью и последующую оплеуху.–Я, ра-зу-ме-ет-ся, могу показаться безумной, но не настолько. Безумие не равняется глупости. Взгляд Найтмер захваченно пожирает её, а глаз его широко раскрыт. После сказанного он вовсе не напрягается–нет. Ему отчасти нравится её философия, и от этого его оскал, казалось, не мог быть еще шире. Такие патетические речи не то что раздражают, наоборот, завораживают его в некоем плане. Как это: человек, пришедший из мира Создателей? Очень забавно. Звенящая грубость под фактической правдой вызывает у него двойственные эмоции, в частности интерес, скрытый под толщей кристального недоверия. Принц мысленно подмечает про себя, что даже если девчонка из мира Создателей, она может сыграть большую, если не самую значимую роль в его целях. Он наслышан об их неисчерпаемой физической и духовной силе и признает, что человек сам может быть не промахом, по крайней мере учитывая, что он не дрожит в его присутствии и падок на язык. И, черт возьми, какие же её эмоции феноменальные. Неописуемые. Неужели у всех людей из её мира чувства имеют такой дурманящий вкус? Ох, если бы она всегда была бы под рукой, для него каждый день был бы настоящим пиром. Он принимает её игру. –Неужели? Ну что ж, давай удиви меня,–говорит с королевской ленцой, будто бы позволяя ей это сделать. Беллатрикс хватается за эти слова и держит, пока в её макушке не зажигается лампочка «Эврика!». Это и есть её шанс. Голос почти рассеенного ветром воспоминаний человека шепчет в ухо: «Сейчас или никогда». Она сглатывает, сжимает свои кулаки, отпечатывая ногтями на ладонях полумесяцы, будто концентрирует в них свою храбрость, и решительностью собирая её осколки-отголоски со всего тела. Она делает глубокий вдох, не обращая внимания на колотящееся сердце, и поднимает свой взгляд прямо на него. Смотрит, метая ртутные яркие молнии, будто бы той смеховой истерии, произошедшей пару минут назад, не было, а он отвечает ей увлеченной ультрамариновостью. –Найтмер Санс. Создан одновременно со своим братом Дримом автором "Джоку",–начинает она тягуче, погружаясь в темные чертоги сознания, памяти, рассматривая его лазуревый глаз. Голос предательски дрожит, все еще отходя от неописуемой нервозности и неспособности оставлять свои мысли на одной теме.–До поглощения всех плодов Древа Чувств, давшему им жизнь, был хранителем, отвечавшим за негативные эмоции. К сожалению, из-за узколобости людей, непонимающих истинную суть негативных эмоций и ущемляющихся с этого,–понимающе склонил голову,– стал таким, какой есть. Сейчас планирует съесть тысячное яблоко–душу Дрима, чтобы стать кем-то наподобие Бога. Он часто обманывает, беспорядочно, непредсказуемо и злобно, манипулирует людьми. На данный момент является одной из ключевых мощей Альтернативных Вселенных, стоя наравне, если не выше, Эррора-разрушителя, Инка-создателя, Кор Фриск и, соответственно, Дрима. Почему в голове не поддается паволокой именно эта информация? Почему она, профильтрованная, пройдя через временную призму декады, проползя под гнетом диктаторства других более тяжелых событий, все еще позволяет себе вылетать из её рта в таком чистейшем, непорочном виде, будто рожденная в голове только вчера? Покопавшись в своих мыслях, нетрудно будет осознать: такова роль эскапизма. Все же хорошо пребывать в выдуманном прекрасном "далёко", чем здесь, порою. Дубовая дверь слегка притворяется, но Беллатрикс не подает виду, хоть очень интересными и забавными кажутся ей те скелетные ребята, что за ней, несмотря на то, что они натворили в своих жизнях. Даже жаль их, ведь они имели мало вариаций–лишь смерть или влачение своего жалкого существования посредством убийства других. Определенно, каждый из них невероятно силен физически и духовно, правда дух их сломлен после предательств и многочисленных трагических событий, прошедших чередом без продыха. На языке неприятно оседает частица сожаления, скатываясь снежным комом в глотку, и постепенно просеивается, поглощаясь смакуемым трапезу Найтмером. Возможно, это и к лучшему, потому что таким образом её депрессивные фазы будут проходить гораздо легче. Или, наоборот, хуже, и постепенно она будет приобретать образ ничего не чувствующей машины. –Достаточно. Знаешь, твои эмоции довольно сложно игнорировать. Не каждый день я чувствую нечто подобное.–вкрадчиво и бархатно мурчит он, пуская мурашки по позвоночнику.–Ты можешь быть полезна не только ими, но и тем, что ты из мира Создателей,–нехотя подтверждает он и недоверчиво щурит свой глаз.– Не хотелось бы в случае подтверждения твоих слов, чтобы ты досталась "звездочкам", поэтому отныне ты будешь с нами. Эта неделя будет испытательной. Вещи из Анти-Пустоты ты заберешь с Эррором–у меня есть дела. А теперь ступай, мои подчиненные покажут тебе твою комнату. И Белла повинуется. Ступает, правда, не к грубому величественному выходу, а прямо к его хозяину. Тянет руку с улыбкой: –Беллатрикс, будем знакомы. Найтмер удивленно глядит на протянутую конечность и неохотно, но все же принимает рукопожатие, тенью вторя: –Будем знакомы. Черно-кобальтовская влага негатива неприятно ощущается на ладони. В голову сразу приходит сравнение с теми "слаймами", которые были популярны лет сорок-пятьдесят назад, кажется, в далеком две тысячи семнадцатом году. Беллатрикс, правда, совсем не помнит тех времен, ибо её тогда не было на этом свете: ей лишь двадцать три, и родилась она, кажется, вроде как в двадцатых-тридцатых, а о слаймах она знает лишь из-за того, что ей об этом рассказал старший брат, когда эта неприятная жижа вновь вернулась на полки масс-маркетов. Ощущения не из самых приятных, хотя, как она считает, именно так и должно чувствоваться живое воплощение негатива–мерзопакостно, грязно и неприлично. И лишь после рукопожатия, на удивление не оставившего каких-либо пятен, девушка, слушаясь, толкнув рукой дверь, кидает вслед: –Знаешь, у меня бы даже не было мысли приходить к "звездным". Они кажутся мне какими-то ненастоящими, лживыми. Особенно Инк. К ним я бы испытывала больше страха, чем к вам. Покорно закрывая дверь, слышит эхом задумчивый хмык и лишь потом спокойно, глубоко выдыхает, почти что сползая вниз по двери. Ей остается лишь представить перед этими убийцами такую личность, чтобы они не просто приняли её за свою, но и хотя бы не убили–этого ей будет достаточно. Беллатрикс настолько робко шевелит губами, бубня свои мысли, что можно подумать, что она просто дышит, делая уверенный шаг и натыкаясь носом на что-то твердое. Острый кончик хряща быстро отрывается от мощной лобастой макушки Киллера, застигнувшего человека врасплох. Скелет глядит на неё со скучающим, почти сонным видом и наклоненной головой и от сложившейся картины выдавливает из себя "хех". Он распадается на множество мелких покореженных версий себя в разбитой линзе очков. –Черт. Прошу прощения за это, я не заметила тебя.–по инерции ступает назад, держась за ушибленный нос. Класс. Переживая секундное смятение, берет ситуацию в свои руки, решаясь быть социальным одуванчиком. Ей всегда была интересна психология мышления убийц. Древний Пичушкин, Чикатило, Головкин, Спесивцев, Банди–всех их и их посредников она изучила вдоль и поперек, правда, ни разу не поговорив–они все психи. Увидев в реальности, как кого-то разрывают на части, у неё бы затряслись поджилки, хотя к выпотрощенным телам она питает особые чувства и в завязке драки все равно смогла бы за себя постоять: тренировки не прошли бы даром. Киллер же, насколько она помнит, убивает ради забавы и "чего-то нового"–особенно если брать в пример события его вселенной– так что с таким будет не слишком сложно найти общий язык, в отличие от того же Хоррора, который, как она полагает, тоже может здесь быть. Все же каждый из них глубоко травмирован, но по-разному. Ей придется быть гибкой, послушно подгибая свой бок под каждую костлявую ладонь, как текущий ключ. –Ну что ж, привет. Я Беллатрикс. Отныне я буду работать в ваших рядах. Надеюсь на дальнейшее взаимовыгодное сотрудничество!–резво с зубастой улыбкой тянет руку Киллеру, пока ее не останавливает несдерживаемый гогот. –Надо же, каких вежливых красоток выбирает Найтмер в наши ряды,–басит монстр, вытирая невидимую слезу, чтобы затем заинтересованно поднять свою черепушку по направлению к девушке. Глазницы его бесконечно пусты, и с отсутствием привычно белых знакомых зрачков, довольно трудно было сказать, куда он смотрит. Возможно вверх-вниз, оглядывая с головы до пят. Его мраморные скулы еще не покрыты эбонитовой гаммой эмоций. Он тянет руку в ответ, желая ответить на рукопожатие, однако от слова "красоток" Трикс меняется в настроении: лицо ее охватывает холод, протянутая рука хватает руку скелета, поднимает его на уровень её лица, заставляя его надбровные дуги изумленно изогнуться, а диски лун смотрят в самую душу, леденя и отрезвляя все его кости, вторя безразлично: –Не советую называть меня "красоткой". Иначе я могу сделать из твоего стана прекрасную электронную гитару, прежде оторвав твою голову для новой пепельницы, чтобы исполнять твоей почившей душе оды и курить дорогие сигары. Мои косточки тебе не по зубам, детка, мы еще не настолько близки, чтобы ты меня так называл. Верно. Она должна утвердить свой статус сразу же, чтобы ни у кого-либо из скелетов не возникало мысли издеваться над ней–это как иметь дело со школьными хулиганами старых телевизионных программ, которые издеваются над клишированным человечком в очках. Она не то чтобы смотрела их—лишь прочитала в запретном отделе библиотки. Программы запрещены уже долгое время. Она ненавидит слышать эти слащавые, растянутой патокой, сексистские речи в адрес себя или других девушек, поэтому сразу всегда дает знать оппоненту, этому чертовому кэт-коллеру, что она вовсе не "малышка" или "сладкая", а обычная незнакомая женщина, которой он должен если не сделать комплимент, то просто промолчать, прикусив свой грязный язык в не менее грязной пасти. Старые воспоминания вычеркиваются костлявыми пальцами жнецов на её краниуме, и у Беллатрикс сносит башку от того,как же эта ситуация ей знакома и вместе с этим, дает ей холодное бешенство, так отлично бы выявляющееся в глазах, если бы она не была до безумия уставшей. –Хо-хо-хо, любишь по-жестче, твердолобая? Что ж, не могу дождаться, когда ты сделаешь это. А теперь я вынужден огорчить тебя, но тела монстров не могут такого выдержать–они сразу же превращаются в пыль,–раздраженно говорит и жмет свои скулы пальцами, ведя вниз, создавая подобие огорченной гримасы, а затем прибивает ножом муху, пролетающую мимо, видимо, показывая свое превосходство. Он бы непременно прикончил эту девку, однако слова Босса и то, что происходило раннее, когда её обнаружили, останавливало его. Он бы приковал её к стене, разумеется, не насилуя–мысль о прикосновении к грязному нагому отвратному человечишке пускало его в дрожь–срывал бы послушными лоскутами кожу и обвешивал внутренностями все её тело. Было бы занимательно. Но Босс накажет. Накажет. –Брешишь.–смехом гаркает, поймав его на лжи, и тыкает пальцем прямо на красный прицел, не дотрагиваясь до него,–Твой создатель сказал, что ты не монстр и не человек, так что это будет интересным опытом для нас обоих, дорогой,–знающей Гермионой улыбается она, продолжая игру, и выдыхает сквозь зубы от выплеска адреналина. Дамба прорывается, вода течет словесной рекой из её рта. –Черт возьми, здесь ты поймала меня с костичным! Погнали, я проведу тебя в твое место заточения. Увидев взгляд и поднятую бровь "ты чё, серьезно?", поправил через цоканье: –Тц, в комнату, душнила.

***

Беллатрикс знать не знает, в какие дебри она угодила. Киллер кажется ей типичным учеником средних классов, выложенным на неряшливом, юмористическом и бесконечно ленивом блюдце, смачно политым густым соусом жажды убийства, иррациональности и некоей инфантильности, что заставляет её задаваться вопросом, кто же такой, как Найтмер, смеет держать эту сущность на коротком поводке? Или же Киллер и в самом деле мало как подчиняется своему Боссу? Он напоминает ей о мальчишке, жившем по соседству, которого звали Обри. Он был всего на пару лет старше нее самой, и все равно был одного с ней развития. Потрясающе. Хоть он и имел девчачье имя, он, назло стереотипам, мог постоять за себя, но все равно выглядил крайне по-детски и имел острое шило глубоко у себя в заднице. А еще он имел потрясающего щенка породы Шиба-Ину по имени Спот– глаз его подходяще умещался на темно-кремовом пятнышке. Спот любил своего хозяина, и Обри любил своего пса. К тринадцати годам мальчика насмерть задавило машиной: он хотел защитить от столкновения своего питомца. Оказалось, тщетно. Такие дела. Девушка возвращается из странствий по дальнему прошлому. Вообще, она любит цепляться за эти вояжи: мертвая хватка на воспоминаниях позволяет им не так быстро ускользать от ее мозга и делает хорошую работу для её памяти, как и альбом фотографий, и полароид, которые она постоянно таскает с собой. Сейчас они покорно дожидаются своей хозяйки в Анти-Пустоте, лежа на несуществующем полу в несуществующем месте между несуществующими нереальными Вселенными. Размышления не мешают ей рассматривать окрестность и подмечать поразительное убранство обители воплощения негатива: она не может вспомнить, какой раз ей попадаются величественно стоящие колонны чаще всего коринфского, гордо держащие капитель в виде корзины-калафа, заполоненной стилизованными листьями аканта, или ионаского ордера с завитушками волют на вершине–все не белые–почти что черные, отдающими ощущениями не светлого божественного присутствия, а, наоборот, чего-то зловещего и зловонного, по ощущениям напоминающего скрежещущее чувство мести и затаенной злобы-обиды; такие же пилястры, слитые со стеной и выступающие робко-робко, как испуганный кролик, подобием барельефа, авантажные люстры, свисающие с потолков чуть ли не в каждой комнате, и, самое главное, поистине монументальные высокие потолки, заставляющие высоко, до хруста, поднимать собственную голову в вопросе: "Каков же предел?". Кое-где попадаются поистине картинные виды, как в пассаже, очень похожем на оригинальный последний коридор, который они проходят: лунный свет, доносящийся из негативных цветных окон, мрачностью разливается по помещению, создавая полную умиротворенность и даже некую депрессивную безнадежность. Беллатрикс радуется, что может понимать настроение сооружения. Вскидывая голову, девушка слышит тяжелый смрад помещения–запах крови и стыда. Интересно, такое зловоние излучает кто-либо из живущих здесь или же стены всего замка просто-напросто впитали эту пахучесть из-за их владельца? Замечает, что Киллер "поглядывает" на нее довольно продолжительное время–из-за неспособности заглянуть в его несуществующие глаза, она читает его по языку тела. Такое чувство, будто что-то терзает его, гложет, но он не может превозмочь себя и наконец сказать это. Чувствуя социальное неудобство–заливистую тишину, разбавляемую лишь эхом шагов, Беллатрикс вновь решает начать диалог первой: –Каково тебе быть протеже Найтмера? Сложно ли это? Энергозатратно ли?–разрезает тишину своей мертвецкой охриплостью, начиная издалека. Киллер будто не ожидает этого, подозрительно зверем смотрит–остается лишь мысленно пририсовать ему ощетинившийся загривок–и будет идеально. Этот момент длится всего летящие секунды, но девушке и этого было достаточно, чтобы понять его чувства. Подозревает ее. Чертовая лобастая черепушка. На удивление, Белла сама не понимает, к чему думает о последнем. Нервы, полагает. Или на неё уже влияет аура этого места, скатывая её личность в марианскую впадину жестокости. В любом случае, она слишком устала, чтобы доводить эту мысль до конца. А он с ленцой и расстановкой отвечает: –Иногда некоторые задания могут показаться довольно сложными для таких ленивых костей, как я.–задумчиво ковыряет ножом свою щеку.– Но я люблю разукрашивать свои скучные дни случайным убийством, так что, когда меня посылают на них, я отрываюсь по полной. В этом случае я действительно могу познать что-то новое.– дёгтем начинают плыть эмоции из угольного провала глазниц, орошая мраморные скулы и попадая на зубы. Надбровные дуги стремятся вверх, к середине лба, придавая лицу мечтательное выражение, а глазницы дурманяще прикрываются. По позвоночнику девушки хладной безэмоциональной рептилией ползет понимание: он вспоминает свой геноцид в подземелье. Ей знакома эта ситуация, но до какого же отчаяния может дойти человек, чтобы ради забавы убить своего любимого брата? Она может понять Даста–он делал это под влиянием крепкой травмы, спровоцировавшей безумие и желание защитить, но Киллера–не совсем. – В этом плане я частично понимаю тебя. Монотонность дней доводит меня до депрессивных эпизодов. До тех моментов, когда у тебя нет желания вставать с кровати, потреблять пищу. Ты хочешь сделать глоток свежего воздуха, но в силах лишь давиться переработанным углекислым газом. Ты хочешь отдохнуть, сделать передышку, всего на мгновенье перестать существовать в погоне за свежестью воздуха, но тебе лишь остается играть роль белки в колесе до самого конца, в осознании того, что порой ты не можешь быть хозяином собственной жизни.–Замолкает и больше ничего не говорит. Только смотрит пристально, ласкает ледяным пламенем лицо с угольными подтеками, вылизывает каждую дорожку и не издает ни звука. У скелета на лице озадаченность. Вопросительные знаки сыпятся из его глазниц, пока позвоночник самостоятельно деформируется под неясностью, становясь похожим на шейку лебедя, а руки кривятся–так это видит девушка. Хотя на самом-то деле в этот момент у Киллера глубоко в потемках черепа появляется мелкая россыпь зачатков мыслей о его собеседнике, о том, что нужно доложить Дасту, а что–оставить при себе, запрятав в дальний уголок памяти. Несуществующего человеческого гиппокампа. Всю оставшуюся часть пути они идут молча, будто по-одиночке. Каждый пребывает в своих мыслях. Киллер покручивает в руках уже другое оружие–балисонг. Нож поблескивает в искуственных лучах лампы, пуская зайчиков. Красиво. Девушка уделяет особое внимание его кисти, так точно ловящей оружие и перекидывающей в воздухе. Она может делать это лишь с карандашом или ручкой, но не с ножом, несмотря на то, что этот вид холодного оружия имеет прочную с ней связь и уже как с шести лет пустил корни влияния на ее сознание. Однако об этом–потом. Всё–потом. Они уже подходят к её комнате, и Беллатрикс устало потягивается, слушая рассказ Киллера о прошлом владельце этой каморки. Оказывается, это была девушка, которую они оставили в качестве горничной, случайно ранее наткнувшись на неё в лесу. В конечном итоге она умерла от собственного неподчинения. От пыток Найтмера. Такие дела. Он сорвал с неё всю кожу и проткнул ее руки крюками, подвесив прямо к потолку. Киллер поговаривает, что он сам принимал в этом участие и протыкал её бока кинжалом, лезвие которого напоминало треугольник–это для того, чтобы рана была глубокой и не затягивалась так просто. Она так неприятно кричала, что, по его словам, её крики закладывали его несуществующие уши. Нож зовут Стив. Такие дела. Вручая ей ключ и кидая вслед что-то наподобие: "Чтобы завтра приходила к завтраку на первом этаже к десяти утра" благополучно и, как показалось девушке, отстраненно ретируется, оставляя новоприбывшую в спокойном одиночестве посреди пустого коридора. Интересно, неужели именно здесь находятся все их комнаты или же они раскиданы по всему замку? У нее не остается сил расследовать этот вопрос на данный момент, она лишь со скрипом открывает дверь, окидывая скучающим взором представленную картину: ее обитель, чем-то похожую на комнатушку Раскольникова, орошает все тот же лунный свет, доносящийся из арочного окна. Сияние распространяется на белоснежной кровати, делая её напорядок сиреневой, бежит по массивному дубовому шкафу и маленькому письменному столику с придвинутым стулом. Справа зияет дверь–по-видимому, в ванную. Настоящий люкс. Она с уставшим шорканьем приземляется на кровать, выкидывая разбившиеся от её обморока в Анти-Пустоте очки и подпирает свою голову в раздумьях, пытаясь накликать какую-либо мысль, но в голове сияет лишь чистая пустошь с заунывными завываниями ветра. Как бы она хотела заснуть и проснуться вновь в своей комнате. Ее веки грузом тянут её тело вниз, и кровать вовсе не кажется ей слишком жесткой, будто сотканной прямо под нее. Как оказалось, мысли неуважительно опоздали, своей мертвой хваткой так и не дав ей уснуть.