Тепло в объятиях смерти

Найтмер зол.  Смотрит на пылающее разваливающееся на глазах сердце, с треском отобранное у Разрушителя, левитирующее в своей культе, на вновь бездыханное тело, трупом лежащее на диване, и излучает волны праведного гнева, которые давлением негативных эмоций можно ощутить на своей шкуре. Если прикоснуться к слезам черного стекающего негатива, палец растает, поплывет сожженной плотью растопленной магмы вниз или превратится в ничто, рассеиваясь в пыль. Он переводит хризолитовый зрачок на подпирающее стену ранее упомянутое глючное ничтожество, перешедшее в этот раз установленную грань, о которой оно, оказывается, не знало и впоследствии сломало человека, еще и поддразнивая, только-только выходя из портала: –Давайте-ка посмотрим. Ох, щепотка справедливости и храбрости. О, не-ет, как же страшно. Есть немного трещин в душе, потому что, отвечаю вам, папочка ударил её парочку раз по щечке, плак-плак! Вы бы знали, в который раз я вижу это состояние души. Но эти трещины–аномальны. Не маг, нет магической предрасположенности…может быть? Какого черта здесь делает эта искра? Это не решительность. Смахивает на вселенную соулмейтов,–проносится раздраженный вздох.–На. Не намерен больше прикасаться к этой мерзости. Не понимаю, зачем вам, идиотам, сдалась эта душонка. Отдайте её мне, и она присоединится к моей коллекции–всего-то. Найтмеру плевать. Эррор вновь слоняется в поисках внимания, в то время как здесь разворачивается более интересная картина. Боль. Отчаяние. Найтмер ехидно улыбается, приходя к пониманию, что в этой душе боли было и есть предостаточно. Это сердце, как дамба, проходящая трещинами от периодично вырывающихся потоков водных струй; как льдистая поверхность кристального озера, покрывающаяся морщинами разрывов от ступающей по ней ноги. И боль сжирает душу, рвет своими когтистыми лапами и кинжальными отростками зубов, давит беспощадно. И Найтмер чувствует каждую унцию этого страдания, ненасытно поглощает его, как иссохший чернозем впитывает орошаемые его слезы горечи. Ох, звезды, если бы она была в сознании, она бы истошно вопила. Он обязательно посетит её голову, чтобы порыться в мягких тканях мозга, выуживая слишком уж отрицательные мысли и доходя до их истока–все же человек без прошлого не может иметь будущего. И будущего в этом случае для неё не будет в его команде, если она не поведает о своем прошлом. Всё же его вассалы уже выражали свое негодование по этому поводу. Паззл в его обсидиановой черепушке вновь встает привычным вопросом:«Какого черта у человека из всемогущего мира Создателей, такая жалкая душа?» В момент заключения сделки он не чувствует и доли лжи в ней. Человеческая девчонка даже не смогла бы скрыть какие-либо сомнения в собственной истории от него. Он видит её насквозь, особенно в такие моменты, как этот, впиваясь острыми фалангами в податливую плоть сердца, замечая через прозрачные стенки скольжение своих пальцев внутри. Оно начинает сочиться соками жизни, а тело на диване неприятно вздрагивает. Душа светится.  –Эй, Босс. Зацени-ка, что я надыбал.–Киллер приближается тенью и швыряет гитарный кейс, который Найтмер ловит скользящим вектором. Ранее первый шуршанием мелких тараканов копошился, перебирал магией валяющиеся, принесенные Разрушителем вещички.–Сомневаюсь, что где-либо в  Мультиверсе есть секты фанатиков, которые делают товары с нашими лицами, хех. Он вышагивает ближе и занимательно с вопросом глядит на душу, а её прогрессирующее свечение льется на его череп, делая его оттенок каким-то блевотно-желтым, псевдо-радостным. Киллеру помнится, что точно таким же блеклым цветом отливала чешуя Монстер Кида, когда тот доверительно встречал своим пузом его нож раз за разом, опять и опять. Сердце пытается отпрянуть, сбежать из хватки, а Киллер с Найтмером вместе наблюдают за множеством пластмассовых круглых вещиц, разбросанных по всему футляру, переводят взгляд с одной на другую и где-то замечают действительно знакомые для них лица: вон притаился нарисованный фейковый Хоррор, скучающе сидящий за стойкой смотрового пункта и постукивающий фалангами, здесь– всем уже поднадоевшая пубертатная язва в лице Эррора размахивает своими нитями, а тут… –О, гляньте, это ж я. Правда, я не такой высокий, но…Эй, Хоррор, и ты тоже есть здесь, и Даст также не остался обделенным. Зырьте сюда. Либо эта девка действительно из мира Создателей, –он с пыхтением пытается оторвать эти круглые вещицы, скребет острыми пальцами по ним, но они оказываются прикрепленными булавкой с другой стороны. Вырвать их с корнем было бы проблематично, учитывая плотность ткани, поэтому, разбираясь в конструкции, он все же открепляет их и швыряет в сторону. Хоррор гремит и просит быть потише. Гаркающий голос Киллера его раздражает. Слишком громко. Значок стукается о его черепушку и падает на диван, пока красный глаз безучастно смотрит на него, облизывая блестящие бока. Даст просто подхватывает адресованный ему кусок пластмассы магией, проворачивая его в руке.–либо она является нашим диким фанатиком, как думаешь, Босс?–Киллер привычно прикрывает свою правую глазницу в вопросе, смотря через плечо на кошмара, и склоняет голову по-птичьи.  Молчавший Найтмер пронизывает взглядом свое же изображение и размышляет над образовавшейся дилеммой. Ситуация со вкусом оседает на его ребрах, спокойство хризолита раскалывается, выпуская наружу потоки заинтересованности. Этот человек ни с того ни с сего, не имея на это особых сил, открывает портал в его мир, заявляет, что он из вселенной Создателей, имеет очень странный и немеренно манящий вкус эмоций, покореженную душу и эти..штуки. Он хмурится. Эти события выбивают из привычной колеи повседневности, несмотря на то, что имеют довольно базовое, простое понимание своего существа.  –Я больше склоняюсь к первому, нежели ко второму. Даже если мои прогнозы не верны, человечишка сможет сыграть восхитительную роль негативной батарейки.–говорит он, хотя имеет совершенно другие мысли в голове. Неужели где-то за гранью сознания и правда существуют людишки, почитающие его философию? Понимающие истинный магнум опус преобладания негативных эмоций над позитивными в реальной жизни существ? С ходом этих мыслей душа струится еще большим сиянием, и ей все же удается выскользнуть из цепких острых ладоней хранителя, как из хватки неминуемой гибели. Занимательно. Она, смешиваясь с потоками его мыслей, неторопливо плывет к своему физическому воплощению, держа на себе взгляды присутствующих, пока не решает остановиться на половине пути. Собирая крохи частичек-атомов себя же, уже успевших осесть на черной стекающей ладони, притягивает их и вновь присоединяет к своей орбите, формируя уже нечто более мощное. В комнате становится непроизвольно тихо. Уже не слышны выстукивания ровных линий шестнадцатых Хоррором, царапающих поверхность стола. Даже мерное ошибочное жужжание Эррора затихло. Лишь нарастающее гудение потоков магии, заставляющих колыхаться белые пряди девушки, и давящая сила электрических тресков в пространстве. От верхних отломанных половинок прогрессирующе высятся очертания призрачных острых плеч, намечающих свою встречу у изящной длинной шеи, держащей тяжелую голову с поднимающейся магмой космы вихров. Ноги встречают свое начало по диаметральные стороны от резкого конца души, тянутся вниз мощными полотнами, пока не стоят твердо на своей земле. Перед монстрами предстает обнаженная душа человека. Во всех смыслах. Персонафикация. Её туловище украшают разбегающиеся трещины и отколотые куски разбитого фарфорового набора. Рука отклеивается от ребер и показывает отделившемся пальцем в сторону. Лицо незнакомое и взгляд пустой растирается на тысячу ярдов, но направлен как солдатский прицел прямо на Найтмера. Нижняя челюсть отлипает от верхней, а образовавшаяся брешь рта изъявляет: –Не смей прикасаться ко мне, ничтожество. Никогда за многомиллиардное существование Мультивселенной не было такой зловонной тишины, как сейчас. А образ преспокойно ступает и ложится на диван, тенью повторяя свое физическое воплощение, растворяясь в нем.

***

Человек приходит в сознание быстро. Выскакивает вперед с громким резким звуком, как вылетающая пуля, лопая паволоку тишины, ловя на себе взгляды. В голубых глазах крутится-вертится ураганом "Катрина" калейдоскопы образов: красный, удивление, бирюзовый огонь, белый, синий, содрогается, насмешка, черный, влажно. Боль утихла, ушла недовольным гостем, хлопнув дверью так, что полопались барабанные перепонки–и Беллатрикс от этого чуть спокойнее. Её не мутит. Голоса отступили, освободив место для желанной тишины. Она шарит по правому глазу и видит слегка четче. Найтмер стоит непозволительно близко к ней, смотрит сверху-вниз и вправо и пахнет от него как-то мокро и по-злобному, как от униженной собаки. –Что произошло?–спрашивает отрешенно и вновь растирает глаз–он, как онемевшая мышца, требующая массажа, полон боли, скорби и вселенской усталости. Липкая дымка забытия отступает на задний план, приглашая потоки тревожности. Отчего они так пялятся? Беллатрикс сожрали, пережевали и выплюнули по частям–она не может найти причину того, почему так устала. Как загнанная птица оглядывается по сторонам, но видит лишь рожу Хоррора, беспечно сидящего у нее в ногах.–А. Привет,– удивленно и с натяжкой раскрывает свои пять пальцев и здоровается с ним, чтобы увидеть тот же жест повторенный в зеркальном отражении. Его единственный глаз смотрит с усмешкой и толикой интриги и опять вправо. Что же не так?–Щас конечности нахер отвалятся. Минуту назад я была в Пустоте,–с отдышкой, как после марафона, неопределенно кидает руку, обращаясь уже к Найтмеру,–а теперь появилась здесь. Пора бы мне перестать терять сознание где попало,–нервно смеётся, глазея пустыми лунами на монстра перед ней, и кажется абсолютно незначительной в его глазах. Жалкой. Холодящий щуп на шее приводит в её разум потоки ясности.–А где Эррор?–подскакивая на диване, озирается по сторонам и замечает монохромные глаза Киллера, уставившиеся на нее. Опять вправо.–Мне нужно с ним поговорить. –Хотел бы я знать.–процеживает через острые частоколы сухо и щурит глаз, сжимая её горло. Разрушитель, заливаясь хохотом свалил сразу же после инцидента, произошедшего пару минут назад.–Какого чёрт ни слова о своей душе? –У меня есть душа?..–глазища не могли быть еще шире, а она, кажется, забывает о волнующем. Вскакивает с дивана и поддается грудиной вперед, заставляя Найтмера отступить на шаг по инерции от волны сладкого счастья, ударившего под дых.  Хрустя её шейными позвонками, её властно усаживают обратно с рыком–Нет, этого не может быть. Это невозможно. –Тц, больше не знаешь никаких слов кроме этих? Второй раз спрашивать не буду,–рычит под нос и показывает. Тыкает не пальцем, а запотелым обрубком, грубо выуживая и разом забирая кипящую в теле жизнь, отчего Белла мелко дергается. Дементор. Она бы все отдала, лишь бы не быть зависимой от испытываемых эмоций в определенные моменты –в этом плане она даже завидует Инку, лечащего свои психопатические болячки склянками запрятанных чувств, как взрослые–алкоголем. И от этого ей становится печально. Тонкие пальцы, подрагивая от напряжения, тянутся к обреченному сердцу, но не решаются трогать расползающиеся  его бока. Вдруг боль опять прошибет все её тело? Беллатрикс уже привыкла к боли–что к физической, что к моральной–бьет одинаково, что предательски в спину, что ожидаемо, как рак, после тонны выкуренного никотина. Но эту резь в груди, засовывающую её в кипящие необузданные потоки магмы, она отныне не желает испытывать. Остатки несуществующего инстинкта самосохранения играют на струнах её нервов. Душа же символизирует нынешнее состояние, верно? Но как же так? Почему? Все травмы должны были быть уже проработаны, но взгляд, ощупывающий каждую отколотую выемку и смотрящий на левитирующие стыки разломов, говорит обратное. Она языком цокает: понимает, что любит эту душу–травмированную или нет–это ведь её сущность. Она же не может не любить себя, правда? Беллатрикс отнюдь не соглашается с древним «шрамы украшают только мужчин»– вовсе нет. Когда они говорят такую фразу у нее бьется пульсом мысль в виске, которая вытекает через её рот: «Это неправда. Шрамы показывают путешествие человека, позволяют лицезреть через что тот прошел–его жизненный опыт. И без разницы кто их носитель–мужчина или женщина–выцветшие линии заключают в себе их силу». И они затыкаются, услышав это. И это выдавливает из неё смешок. –«Что с твоей душой?»–ты бы спросил. А я бы ответила: «Хотела бы я знать, Найтмер».– её голос непозволительно громко звучит в комнате, расплываясь дрожащими нотами. Выдыхает тяжело.–Это странно. У меня не должно быть души, априори.  В концепции моего мира иметь душу невозможно. Как и встречать снующих везде скелетов или антропоморфных кроликов, или коз, или растений, имеющих сознание. У нас нет магии, никогда не было и не будет. Магией человечество привыкло оправдывать вещи, которые не понимает–и это печально. Не было  у нас и монстров во всей истории существования, начиная элементарными этапами эволюции и заканчивая Последней… Конечное слово остается висеть в воздухе недосказанностью. Она не готова вырисовывать губами его. Не посмеет по крайней мере сейчас. Яркие события, полные горячей, засыпающей трепыхающиеся мешки легких разгоряченной пыли все еще стоят у неё в голове, проходят бесконечным поездом, отстукивая посекундно по рельсам те моменты жизни, которые никогда не выйдут из воспоминаний. Даже если она разобьет голову об стол, выстрелит в висок пулей, окрасив ошметками мозга серую стену, все равно ничто из произошедшего не будет предано забвению, сколько бы она не отпихивала этих призраков прошлого подальше от себя. Не канет в Лету память о Последней Войне. И от этого она невротически чешет, царапает, стягивая вниз кожу щеки ногтями от правого глаза до уголков рта. И от этого её плечи понуро висят, будто ощутив груз всего мира, а глаза продолжают высматривать что-то, просачиваясь между стыком кирпичей и заглядывая куда дальше, чем Альтернативные Вселенные и их коды, на пару  триллионов парсеков дальше. И Найтмер цепляется за неуслышанное, несказанное слово и не собирается отпускать. Он распускает свою магию гулять по комнате, но все её потоки устремляются  лишь к одной фигуре. Всё имеет энергию. Растения, деревья, создания, планеты. Даже у дождя есть энергетический паттерн–живой, мокрый и спокойный–Найтмер научился такой простой фундаментальной истине, когда ему было меньше века по человеческим меркам. Для него совершенно неосознанные вещи–читать и чувствовать энергию окружающего мира, будто видеть себя через зеркало. Чувствовать льющуюся силу у живущих существ, конечно, непросто, но крайне занимательно. Он подушечками ауры ощупывает её энергетические начала: корону, третий глаз, солнечное сплетение, сакральные и коренные точки, от чего её сознание начинает ехать с неоконченной мысли и гласные тянуться в раздумии, цепляясь за новую улетающую идею, которую она пытается сказать, чтобы заполнить тот заикающийся пробел. Найтмер наклоняет свою голову в смятении. Это странно. Она вместе с Киллером находила это терпимым, но тем не менее некомфортным, если к ней прикасаться даже так поверхностно.  Надавливая чуть сильнее, но не доходя до ядра, он понимает: энергия человека сумбурная, как состояние спотыкающегося о свои же слова алкоголика. Она холодная и сонная и при более четком прикосновении к ней отдается всполохами горячего и живого. Дико. Она должна ему как минимум еще один разговор, а как максимум он сам войдет в её сознание. –Ааа, да ладно, забейте. Все равно сомневаюсь, что вы поймете. Я все еще колеблюсь с пониманием того, что вы реальные, поэтому объяснения подождут,–будто читая его умозаключения, она говорит это, сдаваясь и глазея на него в понимании, что это он является причиной появления такого сильного давления на её мозг. Захватчик. Для других эти слова имеют другой смысл и загораются они лампочкой эврики, заставившей озадаченно переглядываются друг с другом. Это то, что они услышали? Или же их височные доли барахлят? Слой за слоем на слушателей поступает все новые и новые потоки информаций от этой странной девки, и они понятия не имеют, как её переварить. Все устремляются на Хоррора и тот мысленно подтверждает, кивая:"Ага, все так и было". Слух его гораздо тоньше и чувствительнее, нежели у остальных–из-за того, что черепушка у него полая и угловатая, и волны доходят до него отчетливее.  Её почти-знакомый-но-не-друг Киллер появляется слишком резко. Сияет, как первый выпавший снег, пылью, отчего Беллатрикс чихает. –Ты правда не можешь отличить реальность от вымысла? Эт' уморительно.– он наклоняется близко и низко, едва ли не сталкиваясь с ней лобастой черепушкой, отчего её ноги инстинктивно прижимаются к её груди, сгибаясь в коленях. Его слезы ненависти ползут все ниже, окрашивая лицо девушки чернильными точками. Говорит как-то с придыханием и смотрит в её глаза, наседает, как змея, и кривится, будто ему наступили на ногу, как-то по животному и ненастояще. Киллер полон хаоса, как смертоносный ураган, ореол появления которого невозможно предугадать.– Я помню, что ты любишь по-жестче. Неужели и это для тебя ненастоящее?–Лезвие ножа слишком тускло отсвечивает от ламп, чтобы девушка могла заметить его рывок. Пульс боли отдается где-то в ее пояснице, хотя на самом-то деле в реальности лишь плоть левой ладони податливо расступается перед холодным оружием. Все происходит молниеносно–меньше чем за период закрытия глаз при моргании. Беллатрикс мысленно воспроизводит в голове, как это происходит: эпидермис податливо подставляет свою поверхность, обливаясь кровавыми слезами агонии, лоскуты мышечной ткани в объятиях обхватывают и сокращаются, выпуская на волю струящиеся алые реки. Она несомненно чувствует боль, ощущает пульсацию вытекающих струек крови и хруст расступившихся косточек пясти, треск махрового дивана–боль есть, ибо у неё не поражена часть мозга, отвечающая за неё. Но она притуплена. История шрамов, покрывающих едва ли не всю поверхность ее тела, может поведать о куда более травмирующем экспириенсе, чем классическое протыкание ножом тонкой прослойки руки. Она вновь вспоминает то дыхательное упражнение самураев для снижения боли во время харакири. Переключает свое внимание с физической боли на подсчет кирпичиков в стене. Ничему эта злосчастная Килька не учится. –Знаешь,–она резво даже слишком для себя встает с дивана, от чего скелеты в её глазах расплываются волнами отражения лужи, в которую попал осенний лист. Клинок крепко обнимают её потревоженные мышцы. Смотрит на садиста с высоты своего роста и замечает в глубине его глазниц потухшие серые ошарашенные зрачки.–это вполне себе реальные ощущения. Реальная боль,–с мокрым чавком вытаскивает засевшее лезвие,–реальная кровь,–пишет пальцами по наслоению собравшейся на металле крови и мажет по ним кончиком языка. Солёно. Есть хочется.–но вся эта ситуация с тем, что меня только что пырнул ножичком скелетик из игры просто сюрреалистична. Мне нужно привыкнуть к новой обстановке, Кил. Держи и не роняй отныне.– Крутанув в руке лезвие так, чтобы рукоятка уставилась в сторону Киллера, вручает её ему, подмигивая.  Ей нравятся такие спонтанные встречи с Киллером. Он хаотичен, как животное, больное бешенством, непредсказуем и опасен–прямо как её папашка, выступающий в роли блюда на пиршестве червей вот уже как лет семнадцать. Она не против покопаться в тугом комке его мыслей, таящих в своих складках отголоски чистой психопатии и нефильтрованного безумия. С каждой этой встречей мысль об аккуратности бьется веной у неё в виске, а любовь походить по смертельному краю наперебой кричит:«Давай!!! Нам нужно больше!! Больше!!!». «Больше» получается. Прицел напротив дрожит в неконтролируемом возбуждении, и скелет топорщит фалангами воротник мешковатой водолазки, впуская в провал рёбер поток воздуха, остывая. Из глазниц стекают дорожки полного блаженства, как жидкость из довольного Амальгама, и девушке кажется, что он едва ли не пускает слюни. –Замётано. Телепортируется к Найтмеру, и комната наполняется сбивчивым шепотом. На диване пятнуются красные точки. Вытекающая кровь пенится, как пасть бешеного зверя. И левая рука горит не столько от боли и крови, сколько от горящих голодных и алчных взглядов Хоррора и Даста.  Давление не сдается. Это будет увлекательно. … «Что-то не так». Это первая мысль, которая приходит в её голову, как только она проживает пару дней после того инцидента с Эррором. Ей постоянно хочется есть. Её упаковка медикаментозных таблеток подходит к концу, как и её осознание того, что реальность играет с ней в злую шутку и притворяется симуляцией. И обе эти вещи в равной степени пугают её. До мозга бестолочей, не имеющих и малейшего понятия о психических расстройствах никогда дойдет, сколько бы пулевых отверстий в их головах ты бы не сделал, что перерывы в медикаментозе делать нельзя. А ей точно придется сделать такую лоботомию Найтмеру, которая маловероятно окажет на него какое-либо воздействие, ведь ему нравятся страдания. Особенно их вкус. В любом случае, она вряд ли бы смогла переступить через свою параноидальность и вложить в его голову слова о своей болезни. Весело. Её маниакальные фазы действительно бывают веселыми: чаще всего в эти моменты она может быть настолько погружена в рисование картин–в свою работу–что не спит неделями; иногда может украсть что-нибудь мелкое–окружающие бессомненно переживут, если где-то пропадет дорожный знак "стоп", или "главная дорога", или "пешеходный переход"—все же они лучше смотрятся прибитыми к стене её спальни, правда? Правда. Вот и она так думает. К отдельному виду веселья относятся плотские утехи с первыми встречными–как только она встречает свою жертву, последней уже не отвертеться. Она будет втрахивать своих бедных ровесников –по крайней мере по виду им столько же, сколько и ей–этих мальчиков в рвущиеся от их мечущихся рук простыни. Всегда в периоды обострения она сверху–ей нужно куда-нибудь влить выплескивающуюся из неё энергию–и она растворяет её в усердных манипуляциях над стимуляцией набухшей раскрасневшейся поблескивающей от стекающей по стволу смазки головки члена–всё для бесконечной гонки за пятиминутной эйфорией. Главное правило, чтобы люди не отказывали ей, иначе она уйдет полностью разгневанная в поисках другого человека, прежде кинув что-нибудь в нерешившегося– ее особо не колышет, ранит ли она эту персону или нет: будут ли стеклянные осколки кинутой вазы цепляться за их раненные глаза, замирать застывшей росой в волосах или рассекать кожу лба, давая встретиться с розоватой от крови поверхностью черепа. Ибо какого черта они не желают её, если она такая великолепная? Правда, спустя несколько недель, может, даже пару месяцев, Беллатрикс горько понимает: никакая она не великолепная. Она больная, полный псих. Ей нужно лечиться.  Что она и делает, глотая пару таблеток, все же самодовольно подмечая, что в эти периоды все происходит по согласию и она не нарушает отказы партнеров, хоть и с агрессивной физиономией. Хоть и с парой ничтожных драк. И физическим насилием. Это напоминает о том, что её здравая частица имеет хоть какую-то власть над её безумием. Но, Боже, какие же чарующие марафоны она проводит вместе с согласившимся. Все абсолютно разные и по-своему красивы: Беллатрикс всех любит. Она всех чмокнет, особенно в послевоенное время, когда всем так нужна любовь, хоть и в подобном плоском проявлении. Она любит погружать свои пальцы между складками уж очень сладких-сочных-милых полных людей, щупать их живот и поражаться его мягкости, пересчитывать ребра у худых, будто щекотать клавиши пианино, и видеть их внутренний мир, их кожу, которую будто взяли и натянули на скелет, обхватывать их любовно руками, которые могут еще парочку раз обмотаться вокруг них в силу худобы, путешествовать своими губами по рекам шрамов, родинок, веснушек,–и ей вовсе не противно, даже, наоборот. Когда у неё спрашивают, кого она любит, она прямо смотрит и отвечает "людей" с таким видом, будто это настолько простая истина, что она должна быть запрограммирована у всех людей еще в процессе зарождения эмбриона. Нет, не "парней"–"людей". Такое короткое слово, как стаккато, но такое обширное в своем понимании, как полноценная опера. Так она и отвечает всем партнерам в конце, говоря, что все они красивые, ведь это самая чистая правда, которую она может поведать другому человеку, прямо как ребенок, повествующий родителям о своей тайне, о том, что в рождественский сочельник он встретил Джека Фроста или самого Санту Клауса. Конечно, "красивый"–слишком просто–тогда она взахлеб накидывает на человека столько эпитетов, сколько тот не слыхивал, и чувствует себя довольной. Все люди сладкие. Но не все могут прийти к такому простому выводу.  А она вряд ли придет к ремиссии дизордера. Ей кажется, что он с ней навеки с момента её создания–скреплен той самой титановой соулмейтовской нитью, способной удержать целые тирады планет на своей орбите, стоящей в начале сотворения мира. В её памяти даже не отложилась мысль о дроблении жизни на "до" и "после": теперь, периодически заглядывая в прошлое через многогранную призму, её действительно посещают мысли о незамеченной ранее симптоматике. Сладкое также и карри, расплывающееся в золотистых густых пузырях в кастрюльке–все потому что она добавила туда меда и накрошила яблок. Так и с людьми: если ты вливаешь в них какую-нибудь сладость, они вырастают медовыми, если приправляешь их черным молотым перцем и имбирем–желчными горькими дьяволами–хотя с виду они те еще сгущенные кексы. Таков круг Сансары. Беллатрикс же что-то среднее–так считает Субира, называя её эмоциональным шейп-шифтером, как раз когда они дают клятву выпить в ближайшем баре сразу после Войны, будучи самыми живыми людьми на планете. Она говорила ей, что–тут следует нецензурная брань–если Белла помрет, то она лично раскопает её прогнивший труп и засунет ей иголки в очи, следуя правилам обещания. Она говорила:«Черта с два, Трикс, если ты нарушишь эту клятву, ты перестанешь быть женщиной», и в глазах спутницы была самым черным человеком, которого та когда-либо видела в своей жизни. Субира громко хохотала. Капли водки вылетали у нее изо рта и приземлялись в декольте Беллы, отчего пространство окутывал еще больший смех уже их обеих. Последней оставалось лишь довольно кивать под правдивые изречения зрелой женщины, как те старые болванчики в машинах, разглядывая абсолютно черную блестящую от пота шею, заключенную в объятия многочисленных колец, ведь это была правда. Уж лучше умереть, чем нарушить данное обещание, разрушив надежды человека. Вот, почему отныне Беллатрикс держит рот на замке и не разбрасывается словами. Хватит с нее этого дерьма.  Конечно же, Белла постоянно скучала по Субире. Та, будучи отличной подругой лет на десять старше, всегда была человеком скрытым, но Белле всегда было с ней весело — та умела развлекаться, редко была с ней строга и не жалела на Беллу ни своего времени, ни денег. Она напоминала ей о старшем брате, хотя была диаметрально противоположной ему: пока тот поступал, не думая, радикально, как выстрелевшая пуля, та предпочитала обдумывать каждый свой шаг. Смешно. Беллатрикс смогла совместить эти качества, заложив их в фундаменте собственной личности. Ее кишечник напоминает о себе и издает нуждающиеся мычания, будто бы она не ела что-либо несколько дней–и это отчасти правда, ведь те блинчики, которые она в очередной раз приготовила утром, слишком быстро проскочили через неё. Как и те онигири, которые она выблевала, будучи не в состоянии ощущать мерзотное мясо на языке. В эти дни ей всегда хочется есть, однако. Эти звуки не тревожат ее сознание, ведь в ушах лишь тянущие ноты Беннингтона. Её внутренности заходятся в голодном скручивании, пока она сама–на деформирующейся под её массой почти сгнившей скамье в зелени Линкин Парка. Волны жгучего и мокрого пара из приоткрытой танцующей на огне кастрюли горячат ей глаза, но её ресницы не настолько верблюжие длинные, как у Азры, чтобы раскаленные точки оставались лишь на волосинках и не заходили в глаза, но ей все равно. Это не больно. У неё просто слегка высыхают глаза. Она всегда говорила, что если человек чувствует боль, то он живой, и эта мысль просто не может не радовать Беллатрикс. Она живая и живой быть классно. Эти суждения все же выигрывают в неравной битве с депрессивными мотивами Честера, не правда ли? "It's like I can't stop what I'm hearing within It's like the face inside is right beneath my skin". Её забинтованная рука знатно чешется от раны, когда она накладывает себе ароматную порцию карри, постукивая правой барабанную часть и бубня под нос партию Шиноды. Киллер молодец: протаранил все, что возможно, а плоть расступилась перед ним, как море перед Моисеем. А вообще, скелет–та еще гиена. Ржущая, грязная, жрущая только падаль. –А ты типа барабанщик? — слышится сзади, она дергается от испуга, роняя ложку. Хоррор (а это был именно он) едко смеется , вышагивая ближе. — Или все-таки солист? Он возвышается сгорбившимся Эльбрусом перед ней, выглядя крайне довольным такой разницей в росте. Его череп острит своими гранями, делая его старше остальных членов группировки, позвоночные отроски выступают возвышенными хребтами, натирая одежду и наверняка делая дыры в ней. –А…Как давно ты здесь?–спрашивает, наклоняя голову вправо и хмурясь. Она опять слишком рано расслабилась. –Достаточно, чтобы заметить это. Это что?–отрезает скелет, прежде чем тыкнуть пальцем на кипящую кастрюлю. –О, это карри.–она подпрыгивает, наконец поднимая упавшую ложку.–Традиционное японское блюдо. Оно состоит из риса, кусочков свинины и овощей, из которых делается знаменитый соус. А также приправ. Я решила добавить туда капельку меда, чтобы было по-слаще. В последнее время её заживо поедает голод. Вытаскивает всю требуху из её брюха и трясет-трясет-трясет, распуская дрожь жажды еды блуждать по телу. Ей так везёт: пробовать мясо в этом новом дивном мире кажется ей парадизом, ведь последний раз, когда она ела его, был в глубоком детстве–тогда еще большая часть животных не была под красным клеймом "вымирающие" от людских рук, и мясо не было таким искусственным на вкус. Оно не было под запретом. Даже полусгнившие тушки птиц, которые  она отправляла в зёв черного мешка для кристаллизации, выглядели и то аппетитнее чем то, что предлагал рынок в прошлом. Но ничего не было вкуснее и тошнотворнее того, что у неё сейчас на столе–именно поэтому она поедает уже вторую плошку, под пристальным вниманием Хоррора. Не жуя, сразу проглатывает горячую горькую субстанцию, отдающим сладким где-то в пищеводе и еще более жарким глубже, скользя в проходе желудка. Под глазом скелета её кадык, как спусковой триггер, танцует вверх-вниз под напором вязкого соуса. Он не притрагивается к еде (наверняка думает, что она подложила туда яд), зато с удовольствием смотрит, как ест человеческая девочка. Потому что через пару минут ей будет не до еды. Беллатрикс ест с аппетитом, запивая смесь водой и вытирает рот кистью руки. –Так…чего ты хотел? Ты же не просто так пришел именно ко мне. –Верно. Ты идешь со мной. В лес. Беллатрикс глотает истеричный смешок, но его хвост вырывается каплями соуса на руку, которой она всегда закрывает рот во время смеха. Кусок свинины застревает у неё в глотке, и её едва ли не тошнит от ощущения соленого мяса во рту. –Ч-что? Зачем?–глядя на него снизу-вверх, вызывающе поднимает брови Беллатрикс. Она не собирается блистать вежливостью, она собирается задавать вопросы этому монстру в лоб. –Здесь я задаю вопросы, человек. Дьявол. Разумеется. Конечно. Беллатрикс стушевывается под его ответом, закатывая глаза, от чего скелет перед ней усмехается, и наконец проглатывает кусок. Теперь он отдается горечью. Она виновато и встревоженно чешет свою руку. Палец. На нём зуд. О. –Мы можем заодно поискать мое кольцо? –Без "б". –Постой, а ты точно знаешь, где оно? –Да, я принес тебя сюда.‐он снова усмехается. –Погоди, чт- "Короткий путь" выворачивает наизнанку, как те огромные полые решетчатые шары на детских площадках. Она лишь в глубоком детстве каталась в них: только смельчаки вроде старшего брата могли вставать у самого края, держась за поручни и вытягивая голову к солнцу, как подсолнечники, когда их выгоревшие волосы трепал ветер. Белла же всегда предпочитала вставать в центр, но её органы все равно проделывали кульбиты внутри. Эти шары были для неё американскими горками. Читать о последних она могла лишь в книгах и, черт возьми, эти рельсы выглядели тревожно. Интересно, а телепортация могла бы вывернуть её, заставив кожу ввернуться внутрь, а наружу выпустить все её органы и мышцы? Ей кажется, что её глючит. Она видит над собой красные огни: множество Хорроров, собранных, совершенно невозмутимых, смотрят на нее с высоты своего роста так, словно нависают над ней— Беллатрикс становится чертовски некомфортно. Не столько из-за того, что этот скелет в обычной футболке перед ней, сколько от количества дыр в их футболках. И на ней точно такая же. Это же его, да?  Монстр подглядывает за ней глазом. –Да, моя. Если не рыпаешься, все проходит хорошо. Скоро привыкнешь.– как только ощущает твердую землю под ногами, множество одноглазых скелетов прячется, являя перед ней настоящего. Видно, что ему не нравятся подобные разговоры– отвечает коротко, но ёмко. Может, его голос для него слишком громкий. А ей пора бы перестать бубнить свои мысли под нос. Скелет проходит чуть дальше, бросая хриплое: «Мы на месте. Ищи». И она ищет. Как слепец чешет по черной земле руками, взрыхливая её комки, вырывая траву, как иногда свои волосы в период агрессии. Совсем недавно Трикс стояла по ту сторону вселенной, прикасаясь к стене их коннекта. И теперь она здесь, стоит, согнувшись, на коленях, оголяя перед монстром-около-людоедом доверительно спину. А ведь он может прямо сейчас вонзить ей в хребет топор. А ведь она могла сидеть сейчас дома под мерное жужжание музыки, не ступая в ту дождливую злосчастную ночь. Кольцо не находится. Пытается выудить из головы пленку диафильмов. Вспомнить тот вечер выходит с трудом и нежеланием по крайней мере из-за времени пребывания в Анти-Пустоте. Ужасно. Отвратительно. Она не понимает, как Эррор может быть там неделями. После инцидента Белла не хотела оставаться наедине с пожирающими её мыслями. Она перепела все свои любимые песни, пока не додумалась использовать гитару. Лес пригласительно зовет танцующими ветвями, манит свистящими порывами ветра, напевая мелодию. Она ступает в высокую траву. –Эй, Хоррор! Мое кольцо, похоже, унесло ветром. Я чуть дальше зайду, хорошо? Но никто не ответил.  Поворачивается, но не видит острую фигуру скелета. Видимо, чуть дальше пошел. Сердце бухает в груди, когда она прорывается сквозь ветки кустов и деревьев, рыская по земле. Сухие колючие ветки переплетались, навевая неуютные мысли. Беллатрикс оттесняла их рукой, но они все равно умудрялись хлестать плетью по лицу. Тук-тук-тук–сердце. Здесь тихо. Даже её шаги и хруст  листьев теряются в тишине. Слышатся лишь металлические запахи мокрого чернозема. Даже здесь нет сокровища. Ей становится стыдно от той мысли, что она посмела потерять такую драгоценную вещь для себя. Плохая, плохая Беллатрикс, вновь поступает радикально, не думая. Она поднимает голову, пробираясь через ветки, пока не спотыкается о распустившиеся корни великого дуба–настолько гигантского, что не видно его верхушки–все покрыто вуалью бесконечной ночи. Сухая трава сливается серым калейдоскопом, метается в поглощенной дымке, переходя в чистую породу земли.  Даже лунный свет теперь не может протиснуться своими лучами через многочисленные ветки и кромешные патлы деревьев. Защищают ли они её кольцо? Или, наоборот, удерживают нечто внутри? Насколько далеко она забрела глубже в лес? Может, кольцо затерялось среди корней? От падения она приземляется на колени, сдирая и так синюю кожу на них в кровь, смешивая ее с грязью. Чешет правый висок, пока не начинает видеть лучше в беззвездной ночи. Под ногами сыро чавкает вода, ступни слегка пружинят на поверхности. В какое болото она забрела? Ощупывая руками землю, хмыкает. Мох. Он приносит с собой неприятный терпкий запах сгоревшего металла. Беллатрикс отчего-то испытывает чувство дежавю, но не может уловить эту нить прошлого. Или будущего. Что, если то, что было, сейчас снова повторится? А что было? Что именно повторится?  Сжимает челюсти, желваки встревоженно ходят, пока она ощущает, как волоски встают на шее от неспособности вспомнить забытое, чувствует, как плечи окутывает дрожащее давление, когда её магнитом притягивает к сборищу корней. Ноги попросту несут вперед. Завитки в земле плетутся и заворачиваются, как змеи в брачный период, все сильнее и сильнее. Её правый глаз начинает покалывать то ли от гнева, то ли от фрустрации. На терпении играет появившееся мутное лицо в паволоке воспоминаний. Оно берет её руку и насаживает колечко на палец. Черт. Трикс в ехидной злости пинает корень. А затем еще один. Еще. Островки земли поочередно пылью взметаются вперед. Прогорклыми каплями оседают у неё на высунутом от жара языке и потном лице, скрипя на зубах. Все до момента, как нога не встречается с острым кончиком, от столкновения заставившего уши дрожать. Это не кора. Это металл. –Что…?–она не слышит свой голос—лишь дребезжание от столкновения в голове, однако по дрожанию своего горла, готова поспорить, что он охрипший. Ударяет еще раз–это чистый металл—убеждается. Затем еще раз. Еще. Еще. Еще. Бьет бесчисленное количество раз по мере возвращения к месту скопления корней, замечая устье. Возвращаются не только корни, но и давление. И боль в глазном яблоке от напряжения.  Она напрягяет, увеличивает яркость в своем сознании, выкручивает его на максимум, пока шарит по металлической поверхности. Руки–ее глаза. Чувствует подушечками пальцев стыки железных пластин. Ковыряет ногтями. Ничего. Присматривается вверх новым взглядом и замечает желанное. Кольцо. Её. Прилепленное магнетизмом чуть выше трех метров–как раз там, где почти заканчивается это металлическая фигура. Глаз позволяет ей видеть многое. Заглядывать чуть дальше, чем обычные органические. Она не раз благодарит хирурга-Субиру за него. Беллатрикс делает тот самый выдох от облегчения, с порывами которого вылетает вся её тревожность и, разбежавшись, подкидывается вверх, цепляясь руками за изгибы влажной коры–некоторые корни настолько массивные, что достают как раз до нужной вещи. Она ослепительно улыбается. Кажется, ее улыбка может осветить эту кромешную темноту. Наконец-то. Наконец-то она нашла его. Интересно, а Хоррор уже вернулся? Или, может, ищет её? Она же от силы минут десять здесь находится–все будет хорошо. Беллатрикс отталкивается мощными ногами от корневища, летит прямо на большой металлический выступ, едва ли не подскальзываясь, приземляется. Как Люцифер, ползет прямиком из инфернального пекла адского пламени наверх, к блестящему кругу солнца. Кругу кольца.  Шагнув к препятствию, пытается снять свою находку. Не поддается. Тянет сильнее–хватается двумя руками–кольцо жалобно скулит, все же отрываясь от поверхности. Манящей. Все же есть что-то странное в этом сооружении. В его мертвецкой неподвижности, в том, как оно неестественно выделяется на фоне сырого мха в объятиях дерева и общей флоры. Это просто её воображение, верно? Она подходит ближе, сокращая расстояние между ней и стенкой. Девушке очень некомфортно находиться рядом с этой фигурой, тем более быть на ней. Уменьшившийся зрачок бегает вверх-вниз, пока не останавливается под очередным выступом: чуть выше раннее прилипшего аксессуара что-то блестит выцветшим эбонитом. Белла взращивает надежду, лелея её, что это обыкновенное граффити, и она вовсе не единственный человек в мире Кошмаров. Надеется, отходя все дальше и дальше, когда надпись в травмированной перспективе выглядит более-менее читаемой, а вот под её левой ногой темнеет спуск вниз. Она видит знакомую кирилицу: две римские пятерки–«эйч и ти». Две пятерки–«эйч и ти». Две… Беллатрикс вздрагивает. Её прошибает холодным потом. Все её волосы мигом прилипают к телу, как мухи к разлагающемуся трупу. Все её существование заключено в этих буквах. Это не две пятерки. Это «эн и ви» Кольцо становится слишком тяжелым в её сжатой руке. Опасаясь повернуться к стене спиной, она очень медленно в трясучке делает шаг назад, не в силах оторвать взгляд от сочащейся тьмой и смрадом надписи. Хочет позвать Хоррора, но первобытный страх хватает её за глотку и единственное, что она способна издать–тихий сиплый выдох, когда падает вниз и катится кубарем к дереву, стукаясь головой. Над землей заклубился пар. Лес таится в ожидании кульминации. «Беги!»–трусливо блеет голос в голове.–«Беги нахер отсюда, не оборачивайся!» Ее ноги трясутся. Их окутывают свинцовые шары, как у старых заключенных тюрем. Приковывают к земле, к грибам, склонивших свои головы в молитве неподалеку. Позвоночник приклеен к дереву, когда она зажмуривает глаза до мошек, чтобы не видеть знаки запускающейся программы. Если бы очень хотела–сдвинуться невозможно. Давление приковывает её гвоздями. Через закрытые веки ослепляет красный сканер. Рука под действием кукловода сверху поднимается и ударяет её по щеке так, что шея хрустит позвонками. Треск веток вторгается в наступившую тишину, заполняя её звуками работающего механизма. «БЕГИ!!» И она слушается. Под ногами скользит махровый мох, отлетая назад. Спотыкаясь, она стремится прочь из этой обители зла. Позади спины слева-справа откидываются корни звуками оторванного мяса под действием неведомой силы. Все вокруг шевелится, дрожит, уши закладывает от шороха и острого шелеста поломанных листьев под стремительной поступью.  Кто-то мчится из темноты, сокращая расстояние. Ноги вязнут в помутневшей грязи, в промозглом мхе. В голове мечутся безумные мысли. Лес вокруг бормочет свои древние притчи. Скрипит, цокает, шуршит. Тишину за ней разбивает проворное перемещение существа. Оно, как паук, скачет на своих острых ножах, втыкает их в тающих в космической черноте кроны деревьев, откидывая с намеченного пути. И путь этот проходит через неё. Горит раскаленным воздухом в пламенных альвеолах легких. Стучит сердцем в обожженной глотке. Первобытные рефлексы горят в искрящемся мозге, бьются веной в шее: «Бежать. Бежать. Бежать. Мчаться быстрее ветра. Отскакивать от корней. Бежать. Бежать как кролик от когтей лисы. Как мышь от клюва сипухи. Как рыбешка от пасти щуки». Позади раздается звериный рык. Настолько громкий, что под давлением, под её ногами дрожит земля. Нова вкушает, анализирует мокрый воздух и чует её страх. Её первобытные мысли, когда она сжимается в страхе в клетке кустов со стуком сердца в голове и пламенем в груди. Огромная тень проносится над деревьями. Хрипит поврежденными голосами. Рычит со всех сторон, режа по ушам наждачной бумагой. Из влажного чернозема. Из оставшегося позади великого дуба, сломанного под острыми ножами. Левый глаз затуманивает пелена от бившей набатом боли. От страха подкашиваются ноги, и она падает навзничь, на колени, будто молясь этой фигуре. Словно в дурном сновидении её одеревеневшую правую руку пронзает адская, нестерпимая пытка. В этот раз горло не душат, не обхватывают фантомные руки, и из него вырывается животный вой боли. Дыхание клубится парами совсем рядом, над ней. Беллатрикс не смеет поднять свой единственный глаз, когда её накрывает вонь смрада блестящего металла. Она бессильна. Пресмыкается под куда более мощной властью, вкушая запах смерти. Она знает, что будет, если откроет свои глаза. Она увидит себя. На плечо капает вязкая слюна. Отскакивает. На её месте  куст с комьями улетает прочь. Земля вязкая, как зыбучие пески, как затягивающие руки душ из подземного смертноносного царства Аида, тянут вниз, к ним. Манят. Зовут. Она вырывает ногу из липкой ловушки, чтобы затуманенным от крови горящим взглядом под шторами век мельком уловить лунный свет. Одна нога короче второй. Собрав все силы, бросается вперед, вырывая ногу на свободу из когтистых лап самой смерти. Боль в ступнях резкими толчками бьет её пальцы. Вырывает ногти. Ветки хлестают по лицу, разрывая нежную кожу щек, век, окровавленного лба, хватают и вырывают длинные волосы из корневищ головы. Резкий запах травы окутывает её, когда свет ударяет в лицо, расколов пополам череп, выпуская боль через глаз. Давление исчезает, нога выскальзывает из лап земли, ступня отталкивается от разрушающейся поверхности. Одним прыжком выходит из леса. Она летит. Отчаянно катится кубарем, сцепившись с тем, что было под ней. Она вопит от ужаса, сообразив, что это не ветки. Что что-то схватило её за руки. Собрав все силы в кулак, решается взглянуть в лицо смерти, её будоражещего страха. Впопыхах успевает различить красно-бирюзовые ошеломленные глаза. Почти фиолетовые.  –Быстро Уходим отсюда! Быстрее! БЫСТРЕЕ, ПРОШУ ТЕБЯ!!! Её крик обрывается браздой крови, вылетевшей из неё фонтаном, запятнав свою смерть. Стук сердца в ушах заглушал прочие звуки–она не слышала, идет ли кто за ней.  Захлебываясь страхом, держит в смертельной хватке, не чувствуя своих синих пальцев. Ткань трещит от напряжения. Что-то вырывается из рук, хлестает розгой  по щеке. Она переворачивается, опрокидывая что-то, на чем сидела, оземь. Оно жалобно и тихонько пищит. Падает сама. Зубы стучат друг о друга, челюсть дрожит, рот стремительно наполняется кровью Ползет по слишком ровной и твердой земле. Цепляется здоровой рукой, отталкиваясь ногами. Как червяк. Её поднимает сила. Она вырывается. Снова бьется об пол, стиснув зубы, выкидывая кулак наобум. Он сталкивается непонятно с чем. –НЕ ТРОГАЙ МЕНЯ!  Беллатрикс чувствует, как обрывается её кровь из бока и капает вниз. Капли звенят в ушах от столкновения. Более яркий свет ударяет её в лицо, выедая глаз. Она заслоняет его дрожащей пятерней. Беллатрикс вся в треморе–она чувствует. Трясется, как эпилептик не столько от боли,  пронизывающей нитями все её тело, сколько от дикого страха, высасывающего мозг. Задыхается от него и слышит только стук сердца. Она находит оружие в правой руке. Что-то белеет под мякотью. Что-то острое. У неё скользят пальцы, но она все равно выламывает это, с  хрустом вытаскивая из себя. Наверняка ветка.  –СЛЫШИШЬ, НЕ СМЕЙ ПРИКАСАТЬСЯ!!! Я ТЕБЯ УБЬЮ!!! Ослепленная стекающей кровью из рассеченного лба не слышит своей речи. Размахивает рукой. Её вновь что-то подхватывает, берет под контроль каждую мышцу. Она таращится вперед, бегает красным прицелом, пытаясь уловить расплывающиеся с нимбами образы. Красный, фиолетовый. Волосы тянут голову вниз. Прилипшая от пота и крови некогда белоснежная футболка облепляет со всех сторон, полностью обнажая. –Нова-Нова-Нова….Она идет за мной…она убьет меня. Украла мое лицо. Она идет. Надежды нет. Судорожный шепот смешивающийся с рыданиями отскакивает от стен. Речь мешается между русской и английской. Давление на щеках заставляет её раскрыть рот в немом крике. Дрожь охватывает глотку. Горячо стекает по пищеводу. Теплится внутри. Это её кровь вливается вниз. Трикс захлебывается в ней. Горечь булькает, расплывается пеной на окровавленных губах, следуя неизвестно какой химической реакции, стекая по шее алыми пятнами, превращая кожу в розовую. Зрачок, сузившийся до размеров  маленькой точки бегает по пространству, пока тело не вздрагивает. Глаз позволяет ей видеть мир во всех немыслимых спектрах диапазонов излучения. Из её глотки вырываются нечеловеческие крики. Жидкость течет из носа. Она замечает её фигуру, подпирающую небо, несущуюся к стенам замка. Все сотрясается. –Нет-нет-нет-нет-нет… Она пришла за мной. За моим лицом. Украдет его!! Она бредит. Стена перед ней разлетается в щепки, отлетает камнями. Грохочет стремительно острыми иглами ног. Она пытается. Так старается прийти в сознание. Её же сожрут, если не Нова, то скелеты, если не скелеты, то реальность. Осознает каждый вдох, и чем больше просыпается, тем больше снова начинает осознавать мир вокруг себя– может слышать слабые стоны и хныканье, которые, исходят от нее. Зрение начинает исчезать, пятнистое и размытое, когда она замечает, что смотрит на мир сквозь кровь. Следующий вдох — это рефлекторный глоток, при котором воздух скапливается в задней части горла, а не опускается в легкие. Его не хватает и не хватает снова, и снова, и снова, и она чувствует, что задыхается. У нее на груди рука давит вниз. Она дергается и пытается вырваться, но кто-то держит её, держит за запястье. Слышится треск ткани. Живот обнажается, открывая вид на открытую рану. Ее уши хлопают с увеличением давления. Поднимая глаза, видит, что некто призвал большой бластер: он светится сиреневым цветом с красными потрескиваниями, когда магия внутри его пасти собирается. Сияние только усиливается, и она вынуждена прятать свое лицо подальше, чтобы её не стошнило от яркости и головной боли. На мгновение, которое тянется мучительно долго, все, что она может услышать— это какофония криков в другом конце комнаты, мучительный гул магии, раздающейся в воздухе над её черепом и пульсирующее движение сердца, стучащего в ушах. Бластер ревет, и магия разряжается. Чувствует кожей тепло луча, когда он взрывается перед ней, мчась по воздуху и ударяясь во что-то с оглушительным хлопком взрыва. Рефлекторно поднимает голову, чтобы увидеть державшего ее, но способна лишь беспомощно хрустеть шеей. Что-то позади хрюкает, и Беллатрикс слышит скрежет. Оно рычит, а девушка способна лишь заметить блеск массивного топора. Где-то прослеживаются красные всполохи, но ей уже без разницы– тело заходится в трембле, а живот орошают фонтаны крови Она надеется, что ребята уничтожат её. Пахнет жженым металлом. Медленно, очень медленно, потому что боится того, что может увидеть сейчас, когда нет шума, она с усилием поднимает голову и поворачивается, чтобы осмотреть остальную часть комнаты. В замке появляется новый вход—красивая большая дыра, пробитая в стене снаружи прямо рядом с тем местом, где были двери. Какими бы впечатляющими ни были разрушения, её сердце замирает, когда она видит двух скелетов в синем, стоящих там, в ничуть не изношенном виде. Киллер победоносно вопит и пинает груду железа, прыгая на ней сверху и раз за разом протыкая колом костей. Царь горы. Ноги сами тянут в сторону потрепанной Новы. В голове звучит забытый голос командира. А она обязана выполнять приказы. В виске судорожно бьется мысль: «Уничтожить, разорвать. Иначе обнаружат». Она волочит окровавленные ноги, оставляя за собой след. Держится за разорванную в мясо руку, чавкающую и трещащую вырванными костями–Нова тогда в кустах разрезает её от локтя до пальцев ладони, оставляя на одной половине указательный и средний, на другой–оставшиеся. Теперь  после её манипуляций конечность выгнута совсем под неестественным углом–оттуда блестят острием остатки локтевой кости, пока на другой–лучевой–болтается ладонь, пальцы которой застыли ножницами. Плетется, как живой мертвец, выплевывая ошметки крови из себя, как те солдаты, которые отбивали Осовец во Второй Мировой. Ей остается надеяться, что из нее не посыпятся легкие. Из её рта, как из только что убитого трупа, вылетает углекислый газ, заполняя все хриплым булькающим сипением. Разорванная в клочья футболка валяется где-то в ногах. Нова мертва, как тогда в чаще леса, но уже навечно. Блестит своим сияющим альбиносовым лицом, которое приняло беллатриксов лик напоследок. Её рот разинут, язык выкинут наружу с вытекающими струями масла, как у лежащей на песке рыбы. Второй ряд зубов больше не заходится в вечном механизме, превращая тело страдальцев в фарш. Киллер затыкается, когда видит, что человек шарит рукой по некогда живой шее стального гиганта. Пластина с паром отворяется, являя кучу сплетенных корней-проводов, защищающих внутренности. Она отодвигает их зубами, придерживая и копаясь здоровой левой рукой, засовывая её по локоть, чтобы выудить ускользающий прямоугольник карты памяти. Кабели вновь закрываются с мокрым хлюпом, и руку чуть жжет от масла. Она может пройти лишь до середины комнаты, прежде чем ноги сдаются, стукаясь коленными чашками об пол, орошая и его кровью. Она не может ни на миллиметр сдвинуть свою другую руку–та болтается безвольно конечностью сломанной, выброшенной куклы—поэтому остается лишь держать элемент зубами, чтобы с треском обломить его напополам. Беллатрикс чувствует, как разрываются её зубы, как капилляры в языке лопаются, стоит лишь осколкам органа Новы застрять в нем. Берет часть своей вырванной локтевой кости–то самое оружие–и бьет-бьет-бьет, пока та не затупляется. Хоррор благодушно предлагает ей свою, заточенную, и она принимает его предложение. Превращает карту в порошок и лишь в этот момент позволяет себе в спокойствии вздохнуть и откинуться назад, заваливаясь на спину. Над ней на корточках садится Даст. Он глядит вниз на нее, глаза размером с булавочную иголку, такие маленькие, что уже и не скажешь, какого они цвета. Он безучастно, хмуря костные брови, облизывает взглядом её покореженные конечности, окровавленное мясное лицо в подтеках, синяках и царапинах от веток. Она никогда не видели его таким. Она вообще видит его впервые. Острые углы черепушки Хоррора едва заметны на краю зрения–мельтешат красным. Киллер приземляется слева, где-то в глубине его глазниц горят серым зрачки. Круг замыкается. Кто-то из них зажимает её обнаженный струящийся бок белой тканью, и Беллатрикс вполне ощущает, что рука настоящая. Даст начинает: –Мы находим несправедливым то, что ты знаешь историю каждого из нас, –черные скулы Киллера продолжают,–а мы ничегошеньки не знаем о твоей. Поведай.–ставит точку Хоррор. Она не помнит, когда в последний раз настолько ослепительно улыбалась, чтобы щеки горели от дорожек слез, смешивающихся с кровью и грязью. От крепкого сжатия челюстей у нее внутри крошится зуб. Над Новой горит алым надпись: "Разыскивается Беллатрикс. Революционер. Награда регулируется поймавшим. Доставить исключительно мёртвой". Она рассказывает.