— Где болит?
«Там, где никому не видно, — подумал я...»
Рэй Бредберри, "Смерть–дело одинокое"
Просыпаясь, Белла до конца теплит надежду встретить взором родной кремового цвета потолок своей же комнаты. Выходя из фазы быстрого сна, она до последнего не хочет открывать свои глаза и видеть тот самый камень несуществующего и галлюцинозного найтмеровского замка. Верно, ведь все это нереальное и ненастоящее. Наверняка жизнь, почти покинувшая её расплющенное на асфальте тело, решила сотворить кульминацию и вбросила свой иссякающий поток в мозг, заставив его трепыхаться под напором создаваемых несуществующих образов в свои последние минуты. Наверняка сейчас в реальном мире она не лежит на пуховых перинах мягкой постели–ее сломленное тело лишь орошают кристалльно чистые капли дождя. Они стекают по мраморному, гладкому, как кварц вазы, лбу, основываются в глубинах закрытых глазниц и потом, набрав всю свою неисчерпаемую мощь, смиренно скатываются слезами вниз по щекам. Смешно, ведь это произошло по чистой случайности. Смешно, что она пережила Войну, но потеряла дар жизни от высоты. Насколько же хрупким может быть человеческий дух, чтобы его трещины распространялись и на его физической составляющей? Беллатрикс не знает. Спросите
её. Нет, она не готова еще произносить
её имя даже в мыслях. Не смеет. Она зажмуривает глаза до появления бисмутовых точек (Беллатрикс знает, что по научному это звучит как "мушки") и представляет, как все узнают о её трагичной и до боли смешной кончине, как патологоанатом вскрывает её и так выпластанное тело и собирает все косточки воедино, как посмертный художник вырисовывает её лицо гравюрой на пластинке, которая будет сделана из пепла её же тела. Сердцеобразный ларец.
С такой мыслью она встает с кровати и входит в ванную, смотря в зеркало. С такой мыслью она проживает все эти дни в несуществующем мирке. Из отражения на нее таращится живой мертвец с самыми настоящиии глазницами: природная аристократическая белизна её кожи дополняется консилером, а светлые глаза обрамляются темными тенями, которые она так и не успела смыть. Удивительно, что Киллер назвал ее красоткой, когда она предстала перед ним в таком виде. Она не видит в этой копии себя. Не чувствует жизнь, бурлящую в своем теле. По ощущениям это тело не принадлежит ей, ведь она реальный человек, и она никак не может видеть и тем более дотрагиваться до ненастоящего. Обхватывает ладонью шею, чувствует пульсацию жизни в такт которой течет кровь в ее артериях, ведет вниз по острым ключицам, под которыми виднеется черная татуировка, изображающая сцену поцелуя человека-девушки и скелета-смерти, а над ними вечным курсивом выведено «Memento mori». Помни о смерти.
Она-то помнит о смерти. Костлявое напоминание о неизбежном, поджидающем везде, преследует её с самого детства. Впервые она встречается с ней, будучи совсем маленьким ребенком, лет в пять. Тогда она видит покореженное, трепыхающееся от ветра, почти съеденное вороной тельце голубя. Птица вкусно выковыривает гнилые куски своего собрата, с животным чувством пожирает его. А ребенок смотрит. Тогда в его голове щелкает, проходит трещинами стена кристально чистого детского сознания, и он начинает интересоваться остеологией, причинами мутации, деформированием человеческого мозга, даже не предполагая, что лет через десять будет запихивать различные трупы животных к себе в мешок, чтобы потом растворить их ткани и ошметки гнилья, оставив себе кости–а все для того, чтобы сделать из них эстетические акссесуары.
Предаваясь воспоминаниям, дурманяще обводит Веселого Роджера так полюбившегося ей Трафальгара Ло, заключенного на верхнем стыке соединения половинок огромного ажурного сердца–прямо между двух округлых мягких полушарий. Она набивает это сердце не из-за своей фанатичной любви к персонажу–вовсе нет. Эта цветная скарификация–напоминание о словах мамы, о том, что у её дочери большое сердце, и что она обязана спасать жизни других, пойдя в медицинское училище. Забавно. Кто бы спас её саму? Никто. Назло ей идет в художественную школу, чтобы показать высшее искусство, высшую мощь в мазках кисти. Правда, ничего в конечном итоге не доводится до конца: ни образование, ни начатые картины–все коллекционирует пыль в углу, по которой можно пальчиком выводить различные узоры. Нет стабильного заработка–приходится слоняться от работы к работе: мысли крайне непостоянны, и периодически заниматься хочется всем и сразу–маниакальное. Смывая со своей мины рвотные массы гота, Беллатрикс чувствует свежесть и дыхание жизни на своей коже: холодная вода отрезвляет её и придает лицу более живой вид и цвет, так что теперь она не походит на жертву отравления свинцом, а, скорее, на обычного человека с бессоницей. Кончиком полотенца, раннее промоченного в антисептике, стоящем рядом на раковине, пытается очистить проколотый черный бридж, индастриал, пару хеликсов в ушах и штанги в ореолах сосков. Недолго думая впускает жидкость в рот, чтобы прополоскать пирсинг в языке, а затем берет зубную щетку, стоящую в стакане, и смачно посыпает ее зубным порошком для чистки. Именно с такого обряда начинается каждое утро: умывание–обработка–чистка, умывание–обработка–чистка. Этот ритуал настолько заучен и вызубрен, что иногда начинает тошнить от такой монотонности. Почистив свои зубы до подобия цвета первого выпавшего снега, уделив особое внимание специально удлиненным клыкам, как её стоматолог и говорил, девушка садится на кровать, краем глаза замечая кем-то оставленную одежду на стуле. Футболка и шорты. Минимализм.
Погодите-ка.
По оголенным плечам холодно ползет осознание. Она же не забыла закрыть дверь в эту комнату, верно? Хмуря брови, в порыве эмоций бьет себя по лбу и дергает за металлическую ручку. Нет, закрыла. И лишь затем до мозга доходит: скелеты же могут телепортироваться. Эта мысль настолько проста, настолько фундаментальна в своем определении, что зубы сами скрежечут от злобы и ногти оставляют полумесяцы на ладонях. Тогда зачем они дали ей ключ? Для иллюзорного осознания наличия личного пространства? Эти ребята в первый же день бесят, что же будет, когда она приступит к миссиям? Гнев сменяется на холодное понимание: она незнакомый человек, свалившийся на их плечи совершенно внезапно, может являться шпионом тех же "звездных". Как лидеру Найтмеру стоило это сделать. Ей не должна позволять своим первичным мыслям быть такими гневными и необоснованными–не этому учила её когнитивно-поведенческая психотерапия. На днях ей нужно найти место для медитации, чтобы привести в свой психически нездоровый воспаленный разум толику гармонии и успокоиться.
Она хватает одежду и подносит ее к своему лицу, втягивая ноздрями воздух. Таким образом, найдя по запаху монстра, который принес ей свою одежду, она могла бы отблагодарить его, однако от накрахмаленной ткани тянет лишь сыпким порошком, и от этого у девушки неприятно чешутся зубы. Натягивая на себя футболку, порванную в некоторых местах, она подмечает, что атрибут одежды вовсе не мал, а очень даже велик–рукава доходят аж до локтей. Штанги в ореолах грудей щекотно соприкасаются с тканью– она спешит надеть лиф. Шорты на резиновом поясе, поэтому на талии умещаются идеально, плотно обхватывая накаченные ягодицы и ноги–они походят на бермуды, ведь доходят до покореженных колен. Кто же мог быть их владельцем?
Киллер–такая мелкая сошка по сравнению с ней, что ростом действительно напоминает ученика среднего класса, поэтому его кандидатура отметается. Даст с Хоррором остаются на счету. Единственное, чего не достает, так это тапок. Выбор останавливается на обычных носках: ногти на её пальцах все еще болят, и закрытые носки берц заставят всплыть утопленником события минувших дней. Да, она покажется клоунос в глазах скелетов, расхаживая по замку без обуви–все же ей не привыкать. Открывая шкаф, чтобы повесить свою одежду и отложить ее на лучшие времена, Беллатрикс совсем не ожидает увидеть там разложенные по полочкам и висящие на вешалке наряды. Неужели та история про девушку-горничную была реальной, и Киллер не рассказал её просто для того чтобы запугать? Тогда повешенному в подземелье трупу лучше выпустить весь свой мерзкий запах наружу к тому моменту, как она взойдет на лестницу и, возможно, почует его: зловоние слишком невыносимое и может вывернуть все её проглоченные в Анти-Пустоте таблетки. А ей этого не нужно. Упаковка заканчивается. Догадки рушатся разбитым зеркалом, когда она обводит взглядом одежду. Девушкв действительно пребывала в этой комнате раннее. Беллатрикс никак не будет брезговать вещами, которые надевал некогда живой человек. Ей на ум сразу приходит круговорот денег в мире: сначала зеленые банкноты печатаются, затем выдаются владельцу, который отдает их в том же магазине сэру-продавцу за оплаченные товары, а тот взамен дает их другому в качестве сдачи. Первый, истинный, даже не подозревает, что некогда его деньги могли проделать целую кругосветку вокруг планеты, пока он сам сидит в своем сером офисе и способен лишь горбатиться над ярким монитором да делать кофий своему начальнику. До его зеленых листиков могла дотронуться та самая пожилая парочка, проживающая свои последние дни в больнице–а он знать не знает об этом. Возможно, некоторые не могут найти взаимосвязь между этим примером и ношением одежды мертвых, но Беллатрикс еще как может.
Её взгляд падает на мягкие фиолетовые тапочки, затаившиеся в дальнем углу самой низкой полки, и сразу же меняет свое настроение, приобретая цвет не холодного уставшего айсберга, а дружественного голубого неба, под которым резвятся маленькие дети, а их родители стремятся устроить пикник, ведь теперь ей не придется ногами собирать грязь со всего замка. Обувь была ей чуть мала, но на пару дней сойдет–сегодня она должна найти Эррора, чтобы тот отправил её в Анти-Пустоту, а там уже и найдется другая обувь на дне ее рюкзака. Она с удовлетворенным выдохом стягивает носки–уж очень не любит их носить в тапках, ибо от них ноги потеют сильно. В этой ситуации Беллатрикс цепляется за любые положительные эмоции осознанно умножая их в десять раз, чтобы не свалиться в глубину депрессии снова. Это определенно будет иметь плохие последствия, если она продолжит так делать, но её это не волнует. Что угодно, чтобы не потерять свою голову и не впасть в истерику в таком месте.
Именно поэтому она несомненно с радостью напяливает тапочки и готовится открывать дверь, но в голове прокручиваются кассетами диафильмы прошедших дней, и человек выуживает из этой пленки фразу "испытательная неделя". Что конкретно это значит, Беллатрикс не совсем понимает, но полагает, что команда будет проверять ее на верность, ловкость и подобные вещи. Со звонким скрежетом вставляет ключ в скважину, поворачивая один раз. Затем второй. В этот момент ей в голову лихорадочно приходит взволнованная мысль о том, что как только она откроет эту дверь, ей в голову назло прилетит топор Хоррора, размозжив ей череп и заставив кашицу мозга вытечь на пол. Ужасающий скелет, почуяв запах крови и мяса слижет дорожки крови с её щеки и лба, а затем съест ее глаз, вышедший из орбиты. Она хватается за эту мысль и крепко держит. Такие картинки поочередно пролетают у нее в голове, поэтому она готовится к прыжку, сгибая свои колени
Черт, с каких это она стала такой трусихой? Выше нос, она примет этот бой!
Действительно, она сама не знает, что на неё нашло. Она тренировалась, она выкрутится. Она участвовала в Войне и закапывала искореженные трупы своих погибших товарищей, чьи лица навсегда застывали в гримасе ужаса. Ей не страшна кровь и внутренности–она видела их на разных стадиях разложения. Ей уже не стоит сомневаться в нереальности всего происходящего.
Открывая дверь, она ожидает увидеть кого угодно: того же Хоррора с пальцами в правой глазнице, недавнего Киллера, решившего поразвлечься, Даста, до сих пор участвовавшего в бесконечной гонке по повышению уровня, но никак не пустоту.
Девушка аккуратно выглядывает из-за своей двери и решает сделать пару шагов. В коридоре настолько тихо, что её поступь похожа на марш солдат первого дивизиона, бившегося на фронтальной позиции, в состав которого попала её дражайшая подруга, в конце потеряв все свои конечности и нижнюю челюсть, а не на походку медлительных стрелок часов. Прикладывая небольшие усилия, она ставит свою ногу так, что ее почти не слышно, чтобы не нарушать идиллию сонного царства. Вспоминая словесный мини-экскурс Киллера о нахождении различных комнат в замке, Беллатрикс выуживает из пленки воспоминаний местоположение столовой и идет по невидимому проложенному маршруту. Она помнит, что проходила этот коридор еще вчера, спустившись с хер-пойми-какого этажа, однако на самом первом ей еще предстояло побывать. Ей хочется порасспрашивать о замке его владельца–чтобы тот рассказал историю такого великолепного на вид сооружения–а затем она попросит у него старый пергамент, чтобы нарисовать подобие карты и повесить как постер над кроватью. У нее нет топографического кретинизма–просто ей отчего-то кажется, что когда-нибудь она запросто потеряется в этом месте. Отчего-то ей страшно смотреть на провал виднеющейся лестницы, поэтому она направляет свой взгляд куда угодно, но не туда. Мутными эскизами проходят ряды дверей то справа, то слева, потолок уже не украшают ажурные люстры–он абсолютно гол, почти как Беллатрикс в этом замке. Кожа на шее становится гусиной от странного наваждения. Она понимает, что ощущала это раннее–как раз в тяжелой купольной свободе Анти-пустоты. Эта иллюзия выслеживает её, ощупывает ускорившийся пульс своими разноцветными ало-лимонными костлявыми фалангами и выдавливает последние оплоты кислорода, душит своим присутствием. Под давлением воздуха и пенным гулом сердца она слышит шум, похожий на помехи в работе древнейших кинескопных телевизоров, гул охлаждающего куллера в массивном системном блоке и брезжание гитарного комбоусилителя на грани соткновения отверстия и штекера от электро. Он совсем близко, будто сливается со всем его существом. Девушка поворачивается, смотрит неотрывно в пустоту коридора позади неё, замечая мелькнувший на долю секунды темный силует, и делает дыхательные упражнения, хрипло посмеиваясь.
–Ахах, и ты, Черный Человек, последовал за мной в этот мир…Этот поступок говорит о твоей верности.–устало говорит она.
"Черным Человеком" девушка называет одну из множества своих галлюцинаций, которая появляется на периферийном зрении и, как только она поворачивается, исчезает прямо перед носом. Он впервые появляется когда ей было всего шестнадцать–тогда она оправдывала его появление недостатком сна и излишней тревожностью. Сейчас же она не избегает проблему, а признает её присутствие. Иногда мнимый силуэт может появиться и побежать прямо к ней, но он никогда не достанет своей цели. Он ненастоящий. Черный Человек появляется периодически–когда Беллатрикс чувствует страх–и сам он нагло пользуется этой стадией настроения девушки, как и сейчас.
Успокоив свое сердцебиение и войдя в помещение лестницы, Беллатрикс до дрожи поражает акустика этого места. Оно зовет её своим эховатым песнопением, так и заставляя крикнуть громом «Аууууу!» и, прислонив к уху ладонь, наклонившись в зияющую пропасть, услышать вторящее ниже. Под воздействием меланхоличного наваждения, разрывающего голову, ее сердце желает петь. Сглатывая слюну с таким громким звуком, что все её шаги до этого момента казались поступью богомола, тянет проверяя:
«I'm living in a strange days
I'm living in the world that I don't know
Get ready to the dark age
I'm living in the strange days so
Say goodbye to the silence
We could dance to the sirens
Strange days here we go».
Беллатрикс живет в чертовски странном мире. На планете, где процветает человеческая работорговля, нелегальная продажа органов, мексиканские картели, отрезающие головы людям на камеру, живодеры. В галактике, где люди рвут друг другу глотки из-за другого цвета кожи и сексуальных предпочтений. Во Вселенной, где женщина–человек, порождающий других людей, равноценна предмету интерьера в некоторых странах. Здесь люди предпочитают глушить свои болячки алкоголем, сигаретами и наркотическими веществами, но никак не походами к специалисту. Это и есть Средневековье. Это и есть тот мир, который боготоворят в низинах Альтернативных Вселенных, причитая о "Великих Создателях", являющихся лишь фрактальными подобиями своих истинных человеческих форм. Забавно.В случае подтверждения существования Бога, будет ли его мир таким же? Будут ли там отцы и матери продавать своих детей за бутыль текучей греховности, а мудрые по возрасту быть изжиточными глупцами?
Веры в Бога нет у Беллатрикс с тех самых пор, когда она пребывает на стадии живых клеток зарождающейся личности в утробе ее матери. По крайней мере она так думает. Она считает, что ей не стоит тратить и так маленькое количество сил и времени на веру в недоказанное богоподобное существо из библейских сказок. Пусть лучше она будет верить в себя, в завтрашний день и в своих друзей–Бог любит троицу.
Её голос заполняет каждую трещину и стык между ректангулами массивных камней. Он проникает в каждую дверь на каждом этаже, и все внимают–присутствующие и неприсутствующие. Сложно не прислушиваться к такому могущественному гласу.
Столовая встречает ее молчанием и своим мертвецким холодом как старая подруга: кожа человека покрывается пупырышками, становясь мраморной, кристально чистой, а холод ощущается даже через тонкую пружинистую подошву тапок. Стужа, как в морге. Вокруг огромного стола эллипсной формы–несколько стульев. Естественно, у принца самый гламурный–черный, с эбонитовыми подушками, окруженной темно ультрамариновой окантовкой. Чуть левее стола–круглая арка в помещение кухни. Туда и направляется девушка, решаясь сотворить трапезу для себя же и, возможно, для скелетов–тоже. Надо же удачную самопрезентацию показать.
Холодильник бьет ее еще большей стужей и удивляет набитым донельзя нутром: мясо, дичь, колбасные изделия блестят засаленными и влажными боками, от овощей в нижнем ящике несет январской свежестью инея, кисломолочные продукты веют запахом фермы и тонны-тонны различных соусов, начиная от стандартного кетчупа, заканчивая наивкуснейшим сырным. И ни доли фастфуда и полуфабрикатов. От такого внутреннего мира холодильника Беллатрикс становится стыдно и досадно сосет под ложечкой: в последние годы она могла видеть чаще лишь дешевый рамен на столе да другие блюда, приготовленные ей же из мира японской кухни. Она допускает мысль, что могла попасть "по ту сторону двери", как в "Коралине в стране кошмаров", и сейчас на ее плечо ляжет режущая рука из игл той самой ведьмы, и ей пришьют блестящие глаза-пуговицы. Заглядывая в ящики, она находит нужное: рис, бутыль уксуса, сахар и соль. Пока в таре варится крупа, её руки кружат венчиком, взбивая тесто для будущих панкейков, а на плите под крышкой томятся кубики нарезанной птицы. Интерес к японской культуре позволял ей серферить и кухню этой азиатской страны. Глаза её разбегались от такого преогромного выбора, и лишь сейчас она смогла притворить дверь к этим изысканным деликатесам. Прежде залив рис разбавленной в воде смесью уксуса, сахара и соли, не имея треугольных форм, девушка распластывает крупу на маленьком полиэтилене, добавляя на первый уровень кубики куры с намешанным майонезом и залепляя всё вторым слоем риса. Крупы ей хватает лишь на семнадцать штук, но её это вполне устраивает. В это время как раз дожаривается последняя порция пышных панкейков, и их Белла дружно закидывает к остальным, таящимися за металлической крышкой глубокого блюда.
Хватая пару онигирин и первую попавшуюся книгу, затаенную в шкафу, сваливается на стул, задумчиво жуя треугольник. Ее кишечник мычит синим китом, требуя больше еды, и это заставляет скручиваться человека в пружину. Перед глазами танцуют иероглифы, одновременно знакомые и нет, непохожие ни на одни, которые она знает. В тексте даже не виднеются знакомые ведьминские руны, с которыми она встречается благодаря одному другу на семнадцатом году своей жизни. Он ведает ей тайны таро-раскладов и многого другого, что в конечном итоге вылетает из головы девушки, как только она вспоминает об этом. Он всегда слепо полагается на карты, а те блаженно шепчут ему тайны ближайшего будущего и в итоге оказываются правы. Беллатрикс знать не знает, каким образом ему так везет, и знать не хочет. Все же ей ближе волшебство искусства музыки и рисования, а не карт. С такой мыслью она фривольно умещает раскрытую книгу у себя на лице, прикрывает глаза своими пушистыми ресницами, на которых крупицами застыли кристаллы пара, и отклоняется на спинку стула, смиренно ожидая монстров.
В этот момент все ее мысли пребывают в тончайшем единстве, соединенные нитями сходств. Холодное понимание ситуации скапливается в слезоточных каналах у крыльях носа, поднимается вверх и выливается солеными каплями океана, живущего у нее в глазах. Лицо каменеет, застывает во времени, как древнейшие ископаемые в янтарной клетке, и не собирается оживать. Поры мрамора не впитывают жадно влагу, как иссохшие земли спокойной Сибири, капли раболепно скапливаются у лопасти нижней челюсти и стекают периодичным водопадом вниз. Она впервые дает волю чувствам спустя, как ей кажется, недели после
инцидента.
Она одна. Совершенно одна, застрявшая в виртуальном несуществующем мире без способа вернуться назад. Настолько смешно, что грустно.
Этот сон не имеет привычных чудовищ, раздирающих твои лодыжки в фарш, тащя твое бездыханное тело в пропитанное кровью логово. Он лишь выдает бушующее внутри пламя. В нем–две фигуры, одна безликая, другая испрещенная гримасой. И обе обнаженнные, стоящие посреди пустого ничего, под гнетом купола влаги. Этот сон–заезженная пластинка с поврежденным звуковым файлом, отдающимся скрежечущим звуком, статическим потрескиванием старого телевизора и дребезжанием толстых проводов на раскиданных по городу электрических столбах. И это не желанная пластинка "Сердцеобразного ларца"–нет. Она таит в себе нечто более страшное, потревожив которое, ты заразишься от простого касания навеки. И не будет здесь антидота, способного вылечить от этой встречи. Эту заразу, поразившую мозг, нужно будет лишь принять и жить с ней. С ней. С ней. С ней.
С ним.
Страницы книги сочатся грустью, оставляя за собой лишь листы, как грибы-сморчки, испещренные влажными моршинами. Стоит им соприкоснуться друг с другом, так они слипнутся навеки. Слева с разномастными глазищами застывает обсидиан. Беллатрикс, глядя на это темное шокированное чудо, осклабится, подсаживаясь ближе к столу, полубоком к оппоненту, и занимает совершенно неказистую для нее позу: прижатая к груди рука подпирает острый подбородок, вместо глаз–узкие радостные щели. Ей крайне неудобно. Будто вошедший в комнату родитель застукал ее за чем-то преступным и непристойным.
Но, Боже, как же он чудесен.
Она готова написать большое количество картин, пропитанных его манией безумного разрушения. Весь из себя такой неприступный, темненький скелетишка, сила которого равноценна божественной, впал в ступор прямо перед ней.
–Ну привет.–сладостно просачивается через ее тонкие губы.
А скелет не собирается отмирать. Он с подозрением хмыкает, напрягая свое и так хреновое зрение. В нем пока еще не происходит борьба вопросов проделать ли пару шагов и узнать источник этого наивкуснейшего медового запаха или уйти восвояси, не замечая присутствующую. Нет. В нем застыло кое-что другое. Аномалия. Живая. На кухне. В замке Найтмера. Она размывается в его глазах круговым маревом, и единственное, что он может видеть, так это белое говорящее пятно. Он заприметил ее еще тогда, в Анти-Пустоте и в коридоре этажом выше. Девка нагло сперла его потерянный шоколад. Правда, тогда он не решился оторвать от ее тонких запястий длинные кисти–чувствовал он в этих конечностях нечто неописуемо мощное и важное. Тогда она выглядела до невозможности ухоженной и, как ни стыдно было бы признавать, как истинная человеческая женственная самка (очки позволяли разглядеть этого грязного нарушителя): кружевная молочная блузка с воздушными воланами плотно лежала на ее не совсем полных грудях, корсет плотно стягивал и так тонкую талию, бедра обтягивала коричневая юбка до голеней, а ступни украшали ботинки на массивной платформе. Действительно по-нежному феминно–не то что те похабные бабы в Андерласте. На длинных ладонях–черные кружевные перчатки. И что такая ухоженная кукла, попавшая в его сети, могла забыть в его обители? В своей дорогой одежде и с горсткой косметики на физиономии? Хаотичные волосы едва заметно шевелятся в такт человеческому дыханию, но он-то этого не видит, но понимает одно: она ждет чего-то от него.
С каждой завершенной мыслью его надбровные дуги становятся все ниже и ниже, насколько позволяет расширенная левая глазница–и это очень забавляет Беллатрикс. Она кривит свои губы в усмешке, а у монстра почему-то чешутся все кости в желании сломить ее изящество. И тут он вспоминает, что она что-то сказала ему. Кажется, приветствие. Ааа, без разницы. Он на автомате кидает в сторону ошибки свои нити. Одной аномалией больше, одной–меньше. Она не успевает. Жалостно летит связанная вместе с ошметками стула на пол, однако опаздывает на встречу с поверхностью. Её тело подвешивают под потолок. Голубые жилы врываются в кожу слишком хорошо, даже идеально, нарушая эпидермис кожи, подставляя свои прямые спины для багровых капель крови и делая вовсе не трендовые вырезы в футболке, чуть ли не околяя грудь.
–Эй-эй-эй, постой-ка! – она нервно хихикает и совсем не чувствует боли, а Разрушитель стоит к ней полубоком в обличии своего манящего безумия и глядит, будто его оторвали от чего-то важного, раздраженно, но с долей интереса. Как эта обнаглевшая девка еще не дрожит при виде его? Еще пара нитей направляются к ее грудине и под действием слов останавливаются прямо над хлопком футболки.–Меня нанял Найтмер. Я из мира Создателей.–те самые.
Костяная рука смерти останавливается, как коса экзекутора над шеей преступника. Она…что? Быть такого не может. Он подозревает о бездумном существовании Создателей с самого момента своего появления в белом пространстве. Это его работа–уничтожать аномалии, прекращать их жалкое влачение жизни, разрывая ничтожные сердечки их жителей, и быть грозным Разрушителем Вселенных. Будь его воля, он бы перебил всех этих жалких Создателей–источников появления всех этих ошибок, порочащих его глаз. Но аура магии Найтмера давит сильнее. Будь его воля, он бы уничтожил и эту злосчастную ошибку, не имеющую права на существование. Но бороться с ним–такая морока… Эррор никак не боится многочисленных щупалец, способных в одно мгновение потратить его очередную жизнь, не дрожит в ужаса от его патологических шавок, больных бешенством, и способных лишь пресмыкаться из-за своей слабости. Аристократы всегда сбиваются в стайки и создают себе подобие охраны.
Мерзость.
А девка все висит: ее то ли слишком упитанные, то ли накаченные от тренировок ножки невольно болтаются, делая её похожей на марионетку в его руках. Глазища по-кукольному хлопают, а губы превращены в тонкий лист. А ведь она действительно марионетка–Эррор бы с удовольствием проткнул её хрустальные запястья своими нитями, и лодыжки бы тоже не остались в стороне, и она бы танцевала. Танцевала. Танцевала.
Но всё позже–все позже–сейчас он отпустит её, и на сегодня они больше не встретятся. Её присутствие начинает слегка надоедать, хоть и ему крайне интересно узнать её лимит.
Ведь она из мира Создателей и наверняка может быть сильной. Хотя, глядя на её худощавое лицо, мысль о её возможной силе улетучивается настолько быстро, насколько она его посещает. Нити отпускают Беллатрикс, и она, готовая, падает, группируясь и переворачиваясь через голову–её ноги отвыкли от таких падений, не хотелось бы, чтобы хрупкие кости пустили трещину. Скелет перед ней сардонически хмыкает и удаляется прочь.
Пока не чувствует резкую тягу со стороны шарфа, который чуть не сворачивает ему шею.
–Постой же…–Эррор нервно оглядывается, чтобы столкнуться глазами с глубокими омутами луны, а она звучит почти обиженно.–Найт сказал, что ты должен будешь сгонять со мной в Анти-Пустоту, чтобы забрать кое-какие мои вещи.
А, точно. После того, как она вошла в обитель осьминога, он, как самый большой клептоман Мультивселенной, по крысиному забирает её рюкзак, судя по всему гитару и какой-то параллелепипед с собой. Не то что его интересуют вещи человеческого мирка, ведь он крайне редко в нем бывает и не особо колышет его технологический прогресс–вдруг в той сумке была ловушка, сооруженная чернильным выродком? Он не имел возможности не забрать её и не проверить истинность своей теории–именно так себя он и успокаивает, хотя в потемках его черепушки кроются истинные намерения, а он еще глубже засовывает их.
Эти глаза пронизывают его насквозь. Они влажно ощупывают всю его сущность, затрагивают внутренние грани острых ребер, облизывают скулы, остистые позвонки, проходятся по симфизам эбонитовых-желтых-красных фаланг и останавливаются на его душе. Холод проносят. Сменяющийся горячкой. И первое не сравнится с классическим сноудиновским–нет. Это нечто более реальное, более глобальное и человеческое. Он бы не побоялся использовать слово "внеземное". И у Эррора смутные ощущения от этого наваждения. Сейчас ему удается разглядеть её гораздо детальнее: ее образ не настолько сильно акварелью размывается с окружающим фоном. Девка эта — явно как раз «девка», а не «баба» —молодая, хоть и волосы у нее седыми кажутся. Да и морщины проступают еле заметно на щеках от вечной улыбки. Между бровей полупрозрачная складка–хмурится, видимо, много. Он ее понимает–ему тоже приходится хмуриться от такого большого количества аномалий, которых только предстоит устранить. На переносице какая-то железка. Он слышал, что люди осознанно делают себе дырки в теле, называя это странным грубым словом, звучащим так, будто его только что выблевали, «пирсинг», чтобы выглядеть красивыми. Чертовы идиоты. По человеческим ей лет двадцать пять, даже меньше. Хотя по уставшим мигалкам, переполненным жизненным опытом, ей можно дать целую сотку. А лицо у неё все же хорошее. Глаза какие-то огромные и странные, коричневые точки крупинками везде разбегаются, как кричащие люди и монстры после его первого и последнего визита в их мир, а так–неплохо. Глаза напоминают его нити под натяжением–ярко голубые, почти что белые. Идиот с кисточкой назвал бы их «гиацинтовыми»–на то он и идиот, чтобы кидаться словами, значения которых он точно не знает.
Правда сейчас они вовсе не белые, не наполнены чистой девственностью–они полнятся от всепоглощающей васильковой усталости. Она тяжелым грузом оседает на костяных плечах Разрушителя, пока тот зябко не поеживается, пытаясь сбросить невидимую шаль, но не осознавая поначалу, что взгляд так легко не сбросишь. Лишь выколов его.
Ему хочется псом взвыть от сказанного этой девкой, но от нее чересчур приятно пахнет какой-то кармельной сладостью, и мысли Эррора разбегаются трещинами очередного очищенного мира. Он с самого начала слышит его, но лишь при таком близком контакте человеческий запах его одурманивает, заполняет все наполненное магией пространство в чаше пустого черепа. Примерно такой запах он слышал лишь в его первом и последнем визите в Андерласт–и это его напрягает. Честно, он бы никому не позволил подойти к нему ближе, чем на три шага, но ох, какой ужас, человек всего в шаге от него. Она с легкостью может прикоснуться к нему, но вовсе не тянет к его вытянутой фигуре свои полупрозрачные ручонки и они с касанием не отдаются шелестящей волной ошибок по всему его существу. Это заставляет его спокойно выдохнуть, хоть и через зубы. Он сухо бросает вслед: «Идём», которое отдается в ушах Беллатрикс заезженной пластинкой, и девушка покорно идет за скелетом, все еще не отпуская хватку за конец шарфа, как за начало своей новой жизни.
Она, как тень, как продолжение его ипостаси, стоит рядом, слева от него, а он в свою очередь, все еще находясь под действием такого сладчайшего запаха, и не смеет выдергивать шарф из рук человека. Мысли его, как тягучая патока, расползаются по всему помещению, но бдительности, как он считает, он не отпускает.
Реальность вновь разрушается, правда, теперь она не покрывается хаотичными трещинами, будто бы крошась, как мякиш утреннего хлеба, наоборот: пространство послушно разрывает само себя же, вовсе не противясь этому, подчиняясь воле Разрушителя. Портал открывается быстро без всяких затруднений. Вот бы и ей научиться так делать. Вот бы и ей была под силу та самая мощь, способная повелевать пространством-временем, и вершить судьбами низших, несправедливых и недостойных. Всего один раз. Всего-то один раз расправиться с тем самым недостойным и низшим человеком. «Всё будет, милая, всё будет со временем».–воркует маниакальный голос внутри, невесомо гладя по махровой кудрявой голове.–«Ты всё получишь». Что ж, она не в праве противиться своим автоматическим мыслям особенно в том случае, если они приносят ей благодать–так ей говорит психиатр, как только ей диагностируют дизордер
В открывшемся окне виднеются бока огромного серого пуфа, развалившегося под ложным сводом знакомой Анти-Пустоты. Переступая через стену соприкосновения одного мира с другим, Беллатрикс ощущает знакомое чувство дереализации. Подумать только, даже в её некогда осознанных снах она не была способна открывать двери в другие вселенные. Беллатрикс чувствует, что у ее снов есть принцип, ибо они снятся не каждый день, но стабильно пару раз в месяц. Немного разные, в зависимости от произошедших травмировающих событий, но все же расползаются теми же паттернами, окутывают наваждением знакомых декораций театра. Они будто бы имеют какое-то обязательное условие, как и имели до этого, но у Беллатрикс не у кого об этом спросить–Азра не здесь, чтобы погадать ей на картах или рассказать о том, что значит тот или иной элемент сна, или подставить плечо для её вечных депрессивных россказней. Разумеется, ее познание не настолько узко, а мысли не настолько плоски, чтобы жадно верить каждому слову удачливого гадальщика, но интерес к этому крайне велик. Это как блюдо, попробовав которое, тебе хочется все больше и больше вкушать его тающие во рту соки. Так у неё и с его удачей.
Азра, правда, с момента её попадания сюда с ней рядом больше не появлялся
А ответы ей дает только он.
Беллатрикс не видит потускневшее от бесконечных стирок бывшее синее, но теперь уже почти серое брюхо своего рюкзака. Она бегает глазами по ослепляющей белизне пустоты и все равно ничего не видит. Закрывает левый глаз ладошкой, рассматривая пространство правым с более хорошим зрением, но все тщетно. Её рюкзака здесь нет.
Это ловушка? Мысль ранненой птицей взлетает в девичьей голове. Он сейчас заберет её душу и отправит в потемки своего белого потолка в объятиях острых нитей? Что ж, она будет бороться до конца–не посмеет, чтобы кто-либо унижал её–и встретит смерть, как старую приятельницу, не потеряв своей чести. Честь. Это качество иссякает с каждым спасенным ей человеком. В шесть лет протягивает руку помощи собственной же матери, в четырнадцать активно занимается пропагандой вступления в ряды борющихся, в семнадцать идет на задние позиции на Войне, в шокирующих событиях которой теряет свой правый глаз–Армии так не хватает солдатов на тот момент, что верхние шишки не страшатся принимать в свои ряды психически больных. Какая же жалкая во всех пониманиях страна, в которой они поднимают революционную волну. Держится своими хлипкими, влажными от капель пота ручонками, сползая все ниже и ниже по спасительной тростинке. Хоть она и жалкая, но все равно борется за место под солнцем, как и сама Беллатрикс, правда, уже с диаметрально противоположной стороны, толкая её все дальше в тень.
Она находит рюкзак вывороченным наизнанку на сером пуфе. Вещи, как разбросанные трупы, лежат рядом. Не сложенные самой Беллатрикс, а беспросветной кучей. Если она не найдет здесь фотоальбома и полароида, ему точно не жить. Она свернет его тонкую позвоночную шейку, предварительно переломав все фаланги и оторвав крылья таза. Верзиле-волейболисту, выхватившему у нее из под носа ее скетчбук с рисунками и разорвавшему его пополам своими ручищами, она превратила всю харю в фарш, сорвавшись прямо на соревновании и у всех на глазах избив мальчишку бейсбольной битой. С ней не стоит так шутить. Она раздраженно кусает свою щеку изнутри, отрывая острыми резцами приличный кусок эпителия.
–Это что?–спокойно спрашивает, но глядит сумрачно исподлобья и указательным пальцем правой руки ведет, показывает в сторону. Голос режет пронзительным ножом Киллера.
–Что за тон? Это рюкзак. Я нашел его таким с самого начала.–глючит, заикаясь, и смотрит так презрительно, будто перед ним не девушка, аромат которой его очень одурманил прежде, а ошметок зловонных фекалий. Тем не менее, ему для вида не хватает еще перекатывания с пятки на носок и посвистывания приевшейся мелодии.
–Ты врешь, –удар холодного лезвия под дых.–Здесь больше некому так делать, кроме тебя. Дом Инка очень далеко отсюда, так что спрашиваю: зачем?–гнев продолжает наступать и вместе с ним глубоко в потемках мозга змеей закрадывается интерес. Действительно отчего бы ему это делать?
Эррор даже не успевает заметить, как девка оказывается стойком около него, сверля своими беснующимися бурями его зрачки в ожидании ответа. Она горой воздвигается над ним и больше не представляется такой маленькой, и скелету в котелок приходит мысль о её аномально высоком росте–чуть-чуть не дотягивает до огромного медведя-Хоррора. Он впервые лицезрит такую большую и безгранично наглую человеческую самку, и у него от этого неприятно сосет под ложечкой, впрочем, она даже ноготком не смеет его тронуть. Глюки с её приближением окутывают его всё сильнее и раздраженно жужжат, неприятно впиваясь в его тело. Отвратительно.
Белая грива волос каскадом распадается, почти полностью закрывая их от внешнего мира. Упоительно вкусный дух человека уже напрямую окутывает скелета, оседает у него леденцом на верхней челюсти, превращая его мысли в тягучую патоку. Кобыла находится непозволительно близко к нему, и ему чертовски некомфортно от этого, а её дыхание тягостно оседает у него на надбровной дуге и скатывается по виску каплей прочь Или же это его пот…? Диски лун не отрываясь смотрят за этой каплей, глаза оборачиваются в узкую щелку, триумфально ухмыляясь, а рот расплывается:
–Так я и думала.
Мгновение–и она уже аккуратно складывает все свои вещи, доверительно оголяет свою паскудную спину, сидя на корточках у пуфика спиной к нему, забрав весь сладкий запах вместе с наваждением с собой. Волосы её волочатся по мнимому полу, когда она так сидит. А монстр хлопает глазницами и непонятно щурится, пытаясь осознать произошедшее. Эррор, в отличие от своего немезиса чернильного, вообще не проводит время в человеческом обществе, и сейчас его как никогда бьет осознание того, что надо было делать наоборот. Иначе, как же он поймет, весь ли человеческий вид обречен на погибель из-за отсутствия инстинкта самосохранения или только она? А произошедшее неистово раздражает его, но он не издает и звука, окутывая пространство напряжением, которое можно резать тесаком. Глаза его расширены от безумия, и от него исходят звуки старого модема. Человек, совершенно не обращая внимания на воцарившуюся тишину, спокойно складывает свою одежду и отправляет её в нутро рюкзака. Беллатрикс некомфортно, но она не обращает на это внимания. Вместе с седалищем пуфика показываются глянцевые и твердые бока ее фотоальбома и полароид. Теперь-то она может спокойно вздохнуть. Ее сокровище в порядке. Фотоальбом–хранилище её хрупких воспоминаний, он–её бесконечная память, пролистав которое, она вспомнит то, что, казалось бы, совершенно растаяло в ее голове. Оно испарится вновь–и она снова ощупает его страницы, как ощупывает влажные и мягкие ткани своего мозга, пытаясь уловить реминисценцию. Это замкнутый круг Сансары, но, что ж поделать, таково последствие её расстройства. Даже стабилизаторы настроения не могут вернуть её хорошую до определенного момента память. Беллатрикс до жути боится ослабить, вовсе потерять эту мертвую хватку на своем сокровище, ведь, утратив его, она утратит свою память, свои бесценнейшие грёзы о прошлом и самое главное–свою личность. Она чувствует тяжелый взгляд на своей спине, неприятно елозящий по ее плечам, но она особо не думает об этом. Эррор–психически и эмоционально нестабильный
чело.. монстр–разумеется, он будет в истерии, если она покажет свой характер. И она готова к этому взрыву как никогда. Ей начинает нравиться проводить с ним такие игрища.
Держа в руках тонкую ручку рюкзака, беспечно и даже с зубастой улыбкой подходит к стоящему на том же месте монстру. Гитара и комбик стоят позади–на безопасном расстоянии. Тишина как никогда бьет по ушам. Неудобство витает в воздухе тревожными воронами. Говорит: «Пойдем, я готова», –и слышит в ответ глубокий звук проводов электрических столбов. В этот раз они не успевают затронуть её: она отскакивает, а те лишь досадно клацают, пролетая мимо ее уха. Ногой пинает рюкзак лишь по отделу с одеждой–ей не нужно, чтобы ее сокровище сломалось, и тот ведет по полу, отлетая на расстояние. Вместе с ним летят и тапки–в них будет неудобно: ноги будут потеть и липнуть. Она знает, что Эррор не воспринимает её всерьез как соперника, поэтому он не будет использовать сложные атаки. Если бы он не был бы так легко выводим на эмоции, ему было бы гораздо проще. Беллатрикс вновь чувствует появление нитей и вновь отпрыгивает в сторону, скользя на потных стопах. Эррор злобно рычит, и его глючный голос волнами распространяется по окружению. Атаки Разрушителя пока что легко читать: каждый раз с появлением голубых жил, пространство вокруг окутывает давление мощной магии, поднимающее волоски на шее у человека. Девушка делает рывок, правда уже в сторону самого скелета, собираясь ударить. Краем глаза она видит, как широко в удивлении раскрываются его глазницы. Ее кулак, однако, не встречается с поверхностью его черепушки, хотя сам человек горит неистовым желанием не столько в самом деле ударить этого монстра, сколько просто дотронуться до него–она не каждый день видит говорящих скелетов, и ей интересно, каковы они на ощупь–бархатными или режущими будут грани их костей, мягкими или жесткими внутренняя поверхность ребер. Кулак смягчается, и появившийся палец шуточно легко щелкает по носовой кости скелета, заставляя его разномастные зрачки скоситься в сторону переносицы, а его самого отпрыгнуть, покрываясь волной тревожных ошибок. Нос его угловатый, но вовсе не режет подушечку пальца. Интересно.
–Убери свои руки от меня, ты, чёртова аномалия!!–говорит разъяренно, а его сбои усиливаются из-за шипения наэлектризованного жужжания. Беллатрикс слышит, как его дыхание становится надрывным, да и сам скелет выглядит по-жалкому озабоченным, что кто-то так нагло нарушает его пространство, однако он не смеет уходить в перезагрузку от такого эфемерного касания–привык, по-видимому.
Беллатрикс считает эту реакцию крайне уморительной и слегка милой, а несуществующий демон на ее плече сладко клокочет:
«Боже, какой же ты жалкий. Имеешь великое могущество у себя в руках и боишься обычных касаний. Ничтожество». Видеть всемогущего Разрушителя всей Мультивселенной, дрожащего от легкого касания её пальчика, презабавно, пока его силуэт не начинает разбегаться клонами в глазах. Это наверняка из-за перенапряжения, однако такая мысль разбивается покрытием висков холодным потом, начинающим покалывать в пальцах. Вибрация отдается совсем далеко на подкорке сознания, пока не бьет серпом по всему телу. Кажется, из носа капает красное. Возможно, её даже отбрасывает в несуществующий конец этого белого пространства: на момент она перестает ощущать почву под своими ногами. Фантомная боль заставляет дрожать каждую часть тела: подбородок, пальцы, веки, которые тяжело держать открытыми, дыхание. Она медленно моргает, не видит ничего перед собой из-за стеклянной корки–трудно держать сознание ясным в этот момент. Оно будто распадается на атомы и вот-вот станет меньше, чем капли крови на несуществующем полу пустоты. Она не контролирует свои конечности, и те заходятся в крупном треморе, который заставляет её грудь тяжело вздыматься вверх-вниз. Футболка трепещет под её сердцебиением. Глаза закатываются и становятся видны лишь стеклянные белки с прожилками кровеносных сосудов. Боль хватает её за глотку и хребет и не дает проронить и звука. Беллатрикс мечется, выгибает спину. Сквозь пелену росы в её глазах сверху она наблюдает за темной стоящей фигурой. Оклемался её друг. Ускользающим сознанием замечает что-то цветное, но тусклое в его руке. В глазах время становится тягучей патокой. Осознание ползет холодной чешуей змеи. Неужели он все же достал её душу? Желание вдохнуть сон не позволяет услышать ответ на вопрос. Мозг решает отключить сознание от болевого шока, но шторы век все же не решаются закрываться, оставляют глаза открытыми, закатанными.
Эррор не понимает, что произошло. Он смотрит на покрытую трещинами и чуть ли не распадающуюся душу этой девчонки, посмевшей дотронуться до него, вспоминает её усталые васильковые глаза и переводит взгляд на её бездыханное тельце. Сейчас она выглядит жалкой как никогда. И особенно ничтожно она выглядела, когда трепыхалась от покрывающих её тело глюков. Прямо как он. Странно. Он подходит к ней на шаг ближе и умещает свою обутую стопу на её щеке. Сплющивает брезгливо. Пусть знает свое место. Каким образом она вообще остается живой с такой аномальной душой? Мало того, что еще пульсирующее сердце засыпано расщелинами, заставляющее держаться две половинки на добром божьем слове, так оно фактически потеряло свой цвет, приобретая оттенок грязно потухшего рыжего, около-желтого. Почти серая. Почти разбитая. Отколовшиеся осколки мирно левитируют рядом с местом их разлома, удерживаясь на хер-пойми-какой силе, и вовсе не собираются разрушаться. Естественно, он и до этого момента встречает немало людей и монстров с травмированными душами, которые он сам разрушает еще больше, впиваясь острыми рубцами нитей, но в тех вариантах все было относительно легко, если сравнивать с данным случаем. Неужели все души в мире Создателей такие? В этом ли заключается мощь этих около-Божеств–в жизненной силе и неспособности умереть с такой душой? Эррор не ученый и не врач, чтобы ставить диагнозы, но на подкорке марганцевой черепушки откладывается стопроцентная мысль о том, что эта вещь нездоровая. И он, как истинный первопроходец, первооткрыватель и археолог, нашедший скелет древнего динозавра, никак не хочет делиться со всем миром своим кладом. Он нашел её занятную душу, а это значит, что она–его. Девушка опять смотрит на него своими невыносимыми глазами, однако теперь в них нет зрачков. В них нет жизни–лишь холодное мертвецкое спокойствие. И эти мысли, вид этого жалкого, странного, больного, пожухлого сердечка в его руке и лежащее тело рядом прошибает его странным ощущением. Оно оседает уже в его душе и не отпускает. Все его существо, заключенное в виде перевернутого сердца как-то странно по-живому бьется через его слои одежды, и он совершенно небрежно с цоканьем поправляет свою водолазку, пытаясь скрыть проявление никому не нужных эмоций. Опутав человека своими нитями, как и все оставленные им вещи, он с тяжелым спокойствием, но около-заинтересованным ураганом внутри открывает шелестящий портал, совсем не ожидая по ту сторону сразу наткнуться на недовольную харю Найтмера и выглядывающих из-за его мелких покатых плеч шавок-гиен. И как бы ему не хотелось оставить эту находку при себе и спрятать глубоко под несуществующий потолок Анти-Пустоты, ему не позволяют.
***
Слишком режущие для ушей удивленные крики, просьбы, угрозы, от хрипа к воплям, от воя к шепоту свежуют Беллатрикс заживо. Кто-то издает чересчур громкие звуки, которые из-за помутневшего сознания не слышно, но как же они бьют по её оголенному мозгу... И все равно больно. Все в той же груди, но не от прямого ранения, а от задетого чего-то важного. Даже не задетого, а нагло оторванного. Не мгновенно, а медленно, будто кто-то сверху специально тормозит время, чтобы пытки продолжились. Кажется, она видит себя со стороны кого-то чужого: она не может понять, что является правдой, а что надело личину лжи–у неё нет мыслей, а мозг уверенно превращается в мясную кашу. В чьей-то научной статье она читала, что люди, видящие сны от третьего лица, как правило, страдают от шизофрении. Тот, в чьем теле она находится, кажется, ведет с ней внутренний диалог. Она не чувствует и не видит, как шевелятся губы существа, не видит его самого–лишь слышит утробный голос.
–
Не прикасайся к нему больше. Мне больно.– голос звучит надменно, возвышаясь над калейдоскопом других, и все же внушает долю кристального доверия, наступив на которое, оно обязательно разрушится. Беллатрикс не может понять, мужские ли это ноты или женские–звучит иноземно.
Знакомые уколы, пробегающие по телу, просыпаются. Беллатрикс сжимается в пружину от боли и пространство вокруг начинает дрожать.
–
Перестань вспоминать. Это уже в прошлом.
Белла старается фокусироваться лишь на этом голосе, не обращая внимания на крысиный рой чужих в своей голове. Они становятся громче с каждым валом. Дыхание посекундно вырывается изо рта, стремясь вверх.
–К кому… к кому больше не прикасаться?–шепотом говорит с натяжкой, и её кишки сжимают усики бабочек. Ей мерещится, что её слишком громкий голос может разорвать все ее существо.
–
К черному существу. Не причиняй нам боль. Мне неприятно.
Брови птицами взлетают вверх. «Нам»? Каким еще «нам»? Здесь нет каких-либо «нас»–лишь она и бестелесный голос. Она не видит говорящего, сколько ни вперивает свои глаза в туманность, сколько ни меряет, слегка согнувшись, шагами бесконечное пространство. Не может найти источник голоса–он вездесущ, окутывает куполом холодного хрипловатого тенора. В этот раз она даже не смеет допускать мысль о возможном диалоге с Богом–с неё достаточно. Она бы плюнула в его физиономию за пережитые ей события и отсутствие помощи с его стороны. Наблюдатель, желающий хлеба и зрелищ–ничего более. Но не сейчас–не сейчас, пока она лишь желает избавиться от голосов, вернуть звенящую тишину перед атакой
Разрушителя.
–
Фу-фу-фу-фу,– оппонент утробно смеется.–
«Мы» еще как есть. «Мы»–это ты и я, человек,–девушка не сдерживается и падает навзничь на колени, которые точно вскоре покроются зелеными пятнами синяков.–Ты сейчас в нестабильном состоянии. Откладываем этот разговор. В любом случае, то, что тебе нужно знать–ты уже знаешь. Не время.
Он клокочет обрывками, как старое испорченное радио.
Беллатрикс бьется в агонии, приставляет ладони к ушам настолько сильно, что под давлением пресмыкаются хрящевые ракушки. Закапывает свои ногти в коже головы, чтобы тело переключилось на физическую боль и хотя бы на чуть-чуть сбавило громкость голосов. Грудь жжет, голова вот-вот расколется.
Ей бы зубы стиснуть в щеках, как она всегда делает, когда ей больно. Привычка. Но у нее едва ли хватает сил на маленькие вдохи-выдохи, чтобы еще хоть как-то продлить свое существование и не быть сожженной заживо из-за выгорающего легкие желания дышать. Но она же никак не умрет сейчас, верно? Иначе она обязательно станет бесплотным духом, но все равно отомстит за
неё. Она обязательно исполнит свою последнюю волю. Почему ей, встречающую смерть так часто, нельзя попытаться? В последний раз, на последнем выдохе, как в дрянном кино.
Холодные губы слегка трезвят её. Они касаются мрамора лба, и Беллатрикс немного легче. Она признательна, немного рада. Она дышит чаще, тяжелее–на грани сознания помнит, что в далеком прошлом, когда рука человека не была заменена на бионический протез, самураи, совершая харакири, тоже так дышали, чтобы не чувствовать боли. Голоса разделяют её конечности от тела.
–
Тебе пора. Еще увидимся.
Белла бы кивнула, но у нее не осталось сил. Они иссякли вместе с последними оплотами сознания. Их лимит истек–она остается безмолвной и ощущает как распадается на атомы, растворяясь в вечном.
