Тепло в объятиях смерти

Жарко…. Жарко… Жарко… Единственная мысль, бьющаяся в агонии в виске, разливает адреналин в крови, разгоняя его статично вместе с пульсацией клапанов пока еще живого сердца. Панель управления еле виднеется, размываясь мелькающим в свете кримзовых диодов маревом в глазах страшно трепыхающегося пилота, пытающегося вывести судно на мягкую посадку, что сделать практически непостижимо, ведь один из двигателей заливается ярким пламенем. На главном экране виднеется эпилептически мигающий значок: основные части уже сожжены и уничтожены тирадой самолетов Палачей, гнавших их до самого конца голых степей и отставших лишь у водной глади, не дойдя до места назначения солдат. Трясущиеся в напряжении руки и увлажненные голубые глаза в смирении прикрываются: хоть она и сражается на задних позициях, её саму и всех их все равно настигнут, ведь здесь нет спасительной зелени, которая изо всех сил блокирует атаки иродов и Нов–это не то что токсичный эликсир для технических опарышей, управляющих Государством–жалкая баррикада. Мощные руки, покрытые доспехами костюма, с еще большей силой и решительностью тянут руль на себя, всем своим могуществом властвуя над укоренившимся носом судна, выравнивая его по ровной горизонтали, направляя дальше–в смертельную пустошь, которая раньше была полна восходящими зданиями. Обломки бывшей цивилизации совсем близко: они бьются о прочные иллюминаторы своими окостеневшими лапами. Отточенными движениями ладонь плавно ведет рычаг, как рисовальщик, запечатлевая на металле почести Главе Армии, выпуская экстренные колеса шасси. Пилот все еще слышит бурю бушующего пламени, теперь звучащего уже не так близко и наседающе, а совершенно отдаленно. Огонь отныне не лижет своими жгучими языками все существо, а лишь потрескивает где-то там, сзади, вне зоны видимости даже периферийного зрения. Самолет уже не сотрясает красная мигающая пелена, и голос автоматического навигатора с роботическим спокойствием не оповещает о поломке–панель управления, как и всю главную каюту орошает светлый ультрамариновый свет от диодов. Судно соприкасается с землей резко, с импульсом–так, что колени подпрыгивают. Проезжая пару метров на колесах, продавливая своим мощным корпусом массивы разрушенных зданий, небесный гигант совершает остановку. С Беллатрикс градом течет холодный пот, как только колеса проминают почву, хотя лицо её застывает статуей. Она даже рада, что ее удостоили такой чести, так еще и дали в подарок столь изумительное изобретение будущего, которое она видела лишь в фильмах прошлого–самолет. Интересно, а он космический? Откуда он вообще у Главы появился? Солдаты понимающе мычат, когда она откидывается на спинку кресла, запрокидывая голову, воспроизводя произошедшее: ранее её запихивают в этот самолет, кидая инструкцию по управлению, и отправляют восвояси с её отрядом, капитану которого пару минут назад прижигают протез съеденной руки. Так и должно быть, честно. Революционная Армия не просто так делает: она её тестирует, узнает, готова ли та бороться за свободу. Истинная концепция правдивой иерархии: так нужно. Раздаются усталые смешки. Война принимается как должное: рано или поздно та должна была произойти–это был лишь вопрос времени и обстоятельств. История–колесо Сансары–все события закольцовываются, диктуются рефреном каждые пару сотен лет. Беллатрикс добывает эту странную информацию от революционера, который оказывается жертвой ее первого приступа гипомании. Ночь тогда была длинной. Она сближается с отрядом за весь этот период, но все равно не может назвать их своими друзьями. Слишком мало времени. Многие в усталой злобе сверлят её взглядами, таращатся, как на восхождение эфемерного Иисуса, который давно уже их покинул. Беллатрикс ничего не может поделать с поломкой двигателя: так же нужно. Это же тест, почему они так злобно смотрят? Жалкие создания, это во имя великой цели. Интересно, а они понимают это? Понимают, что это испытание на их характер? Никто из членов команды все равно не умел летать, а та просто попала под горячую руку. Дураки. Как же там Субира? Латает и так уже раненных солдат или отрезает бошки государственным крысам? Будь она здесь, она бы залила спиртом всю кабину, но все равно не позволила бы этой железной птице сломаться. «Она бы-она бы-она бы…» А Азра? Ему удалось пересечь границу в безопасности? Карты подсказали ему верное направление? Беллатрикс бы отдала свои конечности за хорошее предсказание своего будущего, чтобы гадальщик сказал ей все провалы, чтобы она смогла обойти эти подводные камни. Её извилины лихорадит от такого большого количества вопросов, но даже эти мысли не в состоянии перебить то самое «уничтожить», вложенное в ее нутро кистями Главы Армии. Она перезаряжает оружие и откидывает его на спину. Земля кажется рыхлой под ногами, раскидывается комками, крошится, пресмыкаясь под сапогами. Куда ни кинешь взор–везде геометрические обломки, отколотые «приветы» от далекой разрушенной цивилизации. Некоторым сооружениям удается выстоять–это бывшие блокадные бомбоубежища–внутренности метро. Будь она моложе, она бы не забыла взять с собой фотоальбом–хранилище воспоминаний с собой. Но ей больше не четырнадцать. Нет времени на ребячество. Непозволительно. Срам. Гниль. Нужно убить. Нужно разбить государственную машину! Повырывать провода, штекеры, пустить трещины по окнам, спустить шины! Так им говорит Армия. Так Армия говорит через неё–отрывает верхнюю челюсть от нижней, отлипает губы ногтями и выдавливает из горла уверенные слова: –Не забывайте, зачем мы прибыли сюда. Держите эту мысль и не смейте отпускать её,–изъявляет она бесцветно, слова отчеканиваются звучно,–ибо побег от обстоятельств будет караться казнью. Лучше уж сдохнуть за справедливость, ради великого будущего, чем трусливо поджимать свои хвосты и разбегаться крысами. Капитан прожигает её грудную клетку изнемогшими глазами, когда солдаты трогаются в долгий путь. Это были его слова. Это его работа направлять людей на свершение дел, а не её. Он вспоминает то выражение, которым становилось лицо Беллатрикс, когда на нее находили мгновения жестокости, как те, в которые она презрительно сбрасывала руки с её же плеч тех, кто не решался убить государственную машину, жертвуя при этом товарищем–она стряхивала не только руки, но и вовсе скидывала тела в пасти металлических чудовищ. Это выражение часто было на лице Беллатрикс, когда она смотрела на него. Эти глаза–не ласковая лазурь неба, нет–мертвенная сталь копья, пробивающая раз за разом его череп, ковыряясь в мыслях его теплых мозгов, анализируя, находясь в вечном пути исканий водного истока его сокрытых намерений, как обезвоженный в пустыне путник, копающий землю. И как последний найдет животворящий ключ–так и не отлипнет, жадно припадая пересохшими устами к мутным сокрытым под почвой водам. Но все же капитан слишком выдохся за все это время. Его тело горячится, пока он оседает на землю, приземляясь коленом на острые камни. Образы его сокомандников уже силуэтной мглой виднеются в щелке зрачка, втискивающейся между дрожащими веками. Особенно хорошо через истощенные слезы выбивается чужая уставившаяся льдистая акварель напротив–он бы подумал, что это небесная лазурь, но небосклон уже давно перестал иметь этот цвет. –Ммм...как жаль,–Беллатрикс добивает уже почти мертвое тело своим взглядом.–Рич, будь добр, забери-ка у него протез, да побыстрее. Она минует собравшихся, оказываясь впереди столпившейся колоннады, пока мальчонка лет четырнадцати своими лапками пытается выхватить протез из лап мышц: те держат крепко. Он пыхтит, как ёжик, но все никак не может отсоединить инородную часть тела. Его клинок горит красным, пока отсекается конечность и отрываются куски предплечья от механизма. Беллатрикс стоит, любуясь проделанной работой. Её ноздри щекочет запах жженой плоти. –Эй, Ричи, чётко ты его лут забрал!–названного шутливо с размаху бьют по спине, вынуждая выронить протез. –Ахаха, заткнись, Сашка!–щебечет в ответ подросток, резво забирая оброненную "руку" и получая очередной пинок теперь уже под зад. –"Фу" на тебя! –Сам такой! Ричард, заливаясь смехом в динамик модуляра, швыряет верхней волейбольной подачей протез, а Сашка жертвенно принимает её лицом. Его значок «Гориллаз» ликует на свету. Непонятно зачем он вообще достал его–видимо, чтобы величественно выпячить грудь, хвастаясь тем, что у него не были конфискованы подобные запрещенные законом вещи. У Беллатрикс губы дрожат в улыбке.

***

Жарко. Слишком жарко Боже, как же она ненавидит, когда жарко Даже её костюм мало как холодит–он все равно омерзительно пристает к холодной потной коже, облегает еще сильнее. Они проезжают почти половину пути, и носки ботинок слишком быстро начинают отдаваться тупой болью в пальцах, хотя единственное, что она делает, так это умещается в сидении военной машины, которая, слава Армии, остается в целости и сохранности даже после нападения. Хочется снять, разорвать плотный материал обуви и пробежаться, пропуская через пальцы песчаные звезды и приятные порывы сухого ветра, зарываясь стопами в песчанник, чтобы он прятался под ногтями, но она вынуждена отпустить это желание. Излучения. Она забыла какие, но помнит, что те сыпались с неба в виде бомб и уничтожали все на своем пути. «Заразой» Глава их называет. «Зараза» пристанет инфекцией, засядет паразитом в сердце и пустит свои корни распускаться по тонким ветвям вен: не остановится, пока не поразит все существо. Но Беллатрикс такого не надо. Нет-нет: страшно. Около года назад, еще когда она оставляет мать, и ее пребывание в прогнившем родительском доме сменяется рупорами, призывающими людей к восстанию; когда надежда на возвращение брата больше не горит сигаретной искрой, она натыкается на человека. Тогда он раздутым булыжником выступал посреди спасительной зеленой травы, грудь его колеблась от прерывистого дыхания. Муравки тогда еще не потеряли свой насыщенный изумрудный живительный цвет–они плотным кольцом обхватывали это обычное человеческое единение, скрывая от всего мира. Но тело было неестественно. Будто его вставили сюда в дешевом фото-редакторе и добавили красный фильтр: она не понимала, отчего же лицо павшего так наливалось кровью, по ощущениям едва ли не пробивавшейся через поры кожи. Фасад набухал, как красный шарик в зеленом небе косматых джунглей, а плоть медленно, но верно сползала, омывая окаймления костей и остатки жировой прослойки, мышечные ткани. К ногам живого мертвеца прилипал рой оседающих ящериц, сливаясь с ними одной зелено-красно-фиолетовой массой-какофонией. Лицо трескалось лоскутами свежего помидора и затем лопалось, как прыщик подростка, брызгая своими ошметками на хлоропласты листочков и на ее лицо, сокрытое, слава Главе, шлемом. Она ничем не могла ему помочь. Его одолела «зараза», столкнув предательской рукой в могилу. Поэтому Беллатрикс просто решает слегка подогнуть пальцы, чтобы не было так больно. Подгибает-отгибает-подгибает-отгибает. Как иголки скрепки. Ричи сидит рядом, прижимается к кондиционеру, громко причитая о чем-то Сашке, лежачему прямо на полу–протез руки уже не в его цепком охвате, а где-то сбоку, в отсеке медпомощи. Голоса расположенных сзади солдатов заглушают шуршание песка и бряцание размалывающихся в порошок обломков под тяжелыми колесами, и Беллатрикс может спокойно и долго выдыхать, ведь в округе растирается тревожная мертвецкая тишина, а живые голоса живых людей позади излучают валы безмятежности. Они не несут за собой смерть, как это делают бомбы и «зараза», не являются физическим подобием масштабного разрушения. Если смотрящая в окулусы в поисках выживших девушка высунется, ее уши разорвет от всепоглощающего безмолвия, разбавляемого заунывными завываниями ветра, слагающим жалостные почести, кантаты, виваты погибшим на этой земле. Колеса плавно продавливают могилу, отдыхающую на миллионах километров. Песок смешивается с костной мукой. Их враг полагал, что здесь находится их база. Он выпустил бомбу. Мирных жителей не эвакуировали. Цель–найти выживших, привести в безопасную точку, истребить как можно больше Нов. Найти-привести-истребить. Найти-привести-истребить. Подгибает-отгибает. Ричард облокачивается на жёсткую спинку и подрагивает веками, борясь со сном. Белла накрывает его глаза ладонью, её собственные светятся в несказанных словах. Этому мальчонке слишком мало лет, чтобы он знал, что такое война. У него молоко не высыхает на губах даже под лучами солнца. Четырнадцать. Когда ей было столько же, она лишь являлась вестником-оратором, спамером, сующим обычным людям листовки-сообщения для вступления в великую армию, принимала болезненные, хлопающие по запястьям подачи в волейболе, и он ей крайне нравился, несмотря на то, что играть она совсем не умела, ходила на фан-встречи. Последнее лишь редко. Слишком по-детски все это–её любовь к несуществующим заграничным мирам. Однако тогда трава была зеленее, хоть и орошалась алым молоком; тогда все было чуточку поспокойнее, хоть и мать тряслась в тревожности от того, что папаша вернется, хотя к тому времени он, фекальное удобрение, кормил червей и надежду на светлое будущее; тогда её братишка еще был с ней, вскидывал загорелые оранжевые руки в небо на их вылазках и помогал отделять кости животных друг от друга, когда они вместе слонялись в поисках скелетов. Он прокалывал себе мочку уха и вешал туда отрубленный кончик рога умершего парнокопытного. Ему очень хотелось верить, что это осколки оленьих рогов, ибо те были «самодостаточными и горделивыми королями лесов». Он вешал эту серьгу себе в ухо, хоть и соседские женщины измеряли их ядовитыми едкими взглядами, способными расплавить их собственные глаза, прищуренные от собравшихся морщин. В те времена маленькая Беллатрикс жалостливо одаряла их взглядом в осознании, насколько же скучными были их жизни, раз уж их заботили хобби неизвестных им детей. Пару дней спустя она выкапывала могилку умершей кошки одной из этих женщин и выставляла её скелетик прямо той под дверь, сыпала костями на потрепанный коврик «Добро пожаловать», чтобы соседская тетя своими жирными ногами, запиханными в чересчур маленькие, цокающие, порванные от огромных пальцев туфли, пробивала животному череп, как напоминание о том, что со временем смерть настигнет и её, точно также внезапно, в череп, и она будет таким же забытым скелетиком, растворяющимся в земельке. В этот раз даже брат отчего-то заражался той соседской глазной токсичной инфекцией и в ступоре поднимал на неё свой растопленный шокированный шоколадный взгляд. И её отчего-то отвели к дяденьке в белом халате. Странно. Спустя время, до неё доходит: по-видимому, большая часть современного общества не разделяет её идеи того, что стоит привязываться к воспоминаниям, которое тебе подарило некогда полное жизнью тело, чем к самому сосуду. Это даже как-то глупо. Будто человек еще не принимает факта смерти и продолжает цепляться за никчемные земельные задрипанные ткани трупа, сдирая склизкие лоскуты кожи. Глупо-глупо-глупо. Тело справа от нее хоть и кажется мертвым, но полно жизнедеятельностью. Детища солнца хаотично танцуют по молодому лицу, забегают на глаза, пытаясь открыть слипшиеся веки и, раздосадованные, устремляются прочь, к своей матери. Трикс остается лишь опустить шторы окна чуть ниже на тот случай, если назойливая светлая детвора вернется. Ричи дышит, его плечи в движении: вверх-вниз, вверх-вниз. Девушка даже и не замечает, что дыхание происходит на автомате с самого момента рождения, когда ребенка выталкивают на свет. И до последнего стука сердца. Иногда этот бесконечный процесс прерывается, но это ожидание проходит в мгновение ока. Прерывается прямо как сейчас, когда она гуляет глазами по юношескому лицу. Как они, люди, не устают дышать? Это же наверняка так трудно–поднимать-опускать грудь каждую секунду. В этом случае, у всех них были бы уже полностью накаченные мышечные ткани, как у тех старых блестящих от масла бодибилдеров, да? В период тишины пару месяцев назад мальчик интересуется у нее, отчего же он–Ричард, а она–Беллатрикс? Почему не Евгений или Александра, Григорий или Елизавета, Андрей или Наталья? Достав из ножен острое искривленное красное лезвие, она минуту молча водит им по песку, вычерчивая замысловатый портрет какой-то женщины, а потом говорит: –Потому что пропащее поколение, уроженцами которого по печальному стечению обстоятельств оказались наши с тобой матери и отцы, наивно полагали, что именно с красивыми иноязычными именами вырастают великие люди. Однако, еще не успев выйти из розовой и комфортной утробы матери, те не понимали главного–того, что они, будучи недоделанными отпрысками, способны вырастить лишь точно такого же недоделанного ребенка–и не важно кто он: Евгений или Юджин. Она встает с насиженного камня, засовывает лезвие обратно и, прежде чем тронуться в путь и разломать подвернувшуюся под ноги палку пополам, кидает вслед: –Какое же количество Беллатрикс и Ричардов, покинутых и бесконечно усталых, безвольно слонялись слоняются и будут слоняться по этим проклятым землям в поисках своего счастья и места в этом обширном мире, как ничтожные мальки без плавников, зависимые лишь от настроения окружающего их течения? Сколько же из них, по мнению предков, превратятся в эпохальных личностей, исполнив грандиозное значение своих имен? И уходит. Ричард тогда некоторое время еще сидит на месте, сверкая задумчиво глазками то на заходящий в закате горизонт, то на бегло начирканный портрет, у которого уже успели песчинки от ветра размазать лицо, медленно вздыхает, встает и направляется за ней. Голоса позади жужжат назойливо пчелами-трутниками, возмущаясь, споря, храпя, но все же принимая ту или иную сторону спора, сливаясь в одну какофонию. Ричард нуждается в адаптации к новой ситуации, ему необходимо смело выйти из зоны комфорта. Кто-то нежно тарахтит, как мотор, сокрытый глубоко под ним, про наркотики, про Детищей Первой Эры, про смерть, про то, что во время смерти мозг вспыхивает особой активностью, и больной сгорает вместе с ним. И смертнику не жарко–тепло в её объятиях. Ричард никогда не задумывается о костлявой, хоть и встречается с ней довольно часто. Ему бы хотелось просто раствориться в забытьи после того, как его мозг даст ему эту дозу тепла. Бубнеж голосов вперемешку с галдежом песка под колесами создают мелодичную успокаивающую колыбельную для его ушей, хотя он максимально пытается отвертеться от царства Морфея: щипает себя за кожу рук, но его сознание не подчиняется таким манипуляциям. Голова–боулинговый шар, бочка с выливающимся богатыми соками вина–она вертится, как громоздкая центрифуга для испытаний космонавтов, превращая окружающий мир в смешанное вырвиглазно яркое марево. Грани предметов заходят друг за друга, сливаются в пятна Роршаха, смешиваются грязью художественной акварели. Песочный человек уже успевает пробраться через металлические стыки машины, успевает превысить количество мелких песчинок, рассыпавшихся в глазных яблоках Ричарда. Юноша пытается убрать песок, рукой хватая его, невидимого, но не выходит. Рокот речи и шум шепотов преображаются в назойливый звон скрипки-пикколо, слишком долго тянущей свое легато. Он слышит, как рядом громко зевают, треща челюстью, и это пролетает волной и через него–он подается вперед и глаза его тоже насыщаются влагой, как жаждущие пески Сахары. Он плачет. Зубы блестят зефиром. Ресницы липнут друг к другу под действием быстросохнущего клея. Ребра с натяжкой трутся об острую грань панели управления, но его это вовсе не беспокоит. Он дыханием смиренно поднимает-опускает плечи под стальным крылом великого капитана Беллатрикс–бравого сокомандника, бесстрашного, искренне преданному своему делу, заражающего желанием работать остальных товарищей, вдыхающего в них жизнь. Когда-нибудь и он продолжит тенью её дело, даст ей возможность опереться и на его плечо, окрепшее с течением времени, позволит почувствовать себя слабой. Сейчас же Песочный человек завлекает его в свои арканы. Тысяча лет в мире сновидений заменяется лишь мимолетными мгновениями будничной реальности (насколько будничной позволяет она себе быть в период войны)–а это значит, что совесть оставит свои угрызения и не обрушит их на него, ведь польза, алчущая и обязательно принесенная им в будущем, не смеет быть забытой, а даже, наоборот, крепко сохраняется за семью печатями в чертогах его затухающего сознания. Он прикорнет немножко, а затем вновь заведенным мезанизмом будет нести пользу. Ради нее. Что-то алое перед его закрытыми глазами начинает бегать туда-сюда, назло пытаясь пробраться сквозь прочно скрепленные песком щели ресниц. Это Сашка машет рукой с зажатой в ней прелюбимым значком. Ричард выкидывает наобум руку, надеясь проучить своего засранца-друга, да не достает до него. Раскрывая прищуренные от злобы глаза, он млеет. Интенсивно бьющий свет лампочки режет зрение, вдали маячит искра звезды, с каждым пройденным метром все увеличиваясь, просвечивая через морщинистые занавеси век. Кто-то запихивает на его голову модуляр. Уши болят. Задели. Уханье сердца мигом будит его, окатывает ледяной водой и заставляет подпрыгнуть на месте, заставляет смаргивать с раскрытых в спросоньи ресниц остатки сонного песка. Все горит кровью. Спотыкаясь о собственные ноги, он в непонятках пытается уловить взглядом, что происходит, но его хватают за шкирку и пихают в самый дальний угол машины, подальше от окон, уже успевших потерять свою прозрачность, приобретших черный смольный цвет. Этот вид спирает его дыхание и подвешивает тяжелую гирю в груди. Мальчик вновь пытается встать, вытягивает шею жирафом и его опять отпихивают. Ряд взрослых перед ним замыкается щитом, блокируя горящие лампы, и теперь они, окутанные ореолом красного цвета, походят на снизошедших с небес ангелов-хранителей. Ему приходится давить в себе ком горечи. Хорошо, что за плотной защитой модуляра никто не способен разглядеть его дрожащую от страха губу. Стыдно. Что ждет его, когда они выйдут и защитные стены машины останутся позади, а дверь хлопнет? Отчего же все красное? Машина гудит потревоженным пчелиным роем и её бубнеж затрагивает все тело, заставляя колыхаться его оторванным листком в буране. Беллатрикс пропадает из виду. Ему слышится череда выстрелов сверху– где-то отдаленно барабанит течь. Собственные ноги дрожат и сгибаются в коленях–Ричард не понимает, от первородного ужаса ли это или все же от того, что земля грохочет ритмично снизу-вверх, будто кто-то прыгает там, снаружи, или бьется головой по противоположную сторону прочного пола, в глубинах земли, норовясь корнями пролезть внутрь. А прыжки приближаются–нет, не прыжки–звуки, как пальцы, поочередно в темпе стучащие о жесткую поверхность. Желание принести пользу отряду противоборствует со страхом, засевшим ужасным замиранием глубоко в юном сердце, связывающими путами не просто конечности–каждый нерв тела, вынуждая все сплетения мышц жадно ныть в вечной готовности отпрыгнуть–защититься. Но все же как-то больновато становится после этой мысли. Как-то быстро туманится сознание, хоть и на голову его надет защитный шлем. Модуляр защищает его от спотыканий о подводные камни внешнего мира, окутывает фантомной вуалью надежности и сохранности. Лишь шлем его ограничивает, надевает свинцовые оковы на руки, которые вскоре поплывут пятнами витилиго по всему телу, навсегда пригвождая к кровати в муках, пока не поразят мягкие ткани мозга и не закончат её существование. Ему всегда хочется снять шлем, дать своим волосам способность танцевать в потоках воздуха, чтобы тот расчесывал их своими пальцами, освободить их и себя от такой темницы, но он вспоминает умные глаза Беллы, и они его охлаждают каплями реализма. Люди без шлемов умирают. Или становятся живым воплощением овощей, навсегда прикованными к коляске или к простыням и капельнице. А ему страшно. А он не хочет быть таким. Ему лишь хочется проявить себя, доказать свою значимость перед высшими чинами и, ох, особенно перед Беллатрикс. Ему желается быть полезным–не зря же он покорно выковыривал тот протез из филейной руки. Особенно перед Беллатрикс. Круглая стенка слишком больно давит на его затылок сверху, чтобы он сразу мог заметить, что это упавший потолок их грузовика и вовсе не клетка шлема. Он находит себя под большим пластом металла, пришпиленным к земле, как бабочка–мальчиком-садистом. С трудом выползает гусеницей из под неё, острые ребра и пики плеч царапаются о костюм, и замечает странную сохранность своих конечностей. Лишь царапины испрещают его ноги, руки–ничего фатального. Лоскуты кожи медленно расходятся швами разрезанной куклы. Его сердце живо бьется от вида собственной крови на теле, на руках, когда он проходит по ранам, огибая формы. Больно, но так по живому. Кажется, что с каждым замыканием клапанов и сжатием желудочков, бордовое молоко выливается все напористее, бьется более сильными струями, сходится в едином биении цвета тех ламп. Песок ошметков зданий и перетертого бетона стен все-таки ошпаривает его сильнее, чем палит собственная кровь–он понимает это секундой перед тем, как нагревающаяся от «заразы» защитная оболочка костюма делится своей высокой температурой, забранной от раскаленной поверхности, с его телом. Кондиционер все же сломался. А жаль–вещица так приятно холодила его лицо. Его ноги неровно переплетаются, как у моряка, ступающего по качающемуся на волнах судну. Происходящее туманится в глазах, суть лениво доходит до разума. Где все? Они празднуют победу без него? Внутренности напавшего чудовища, зловещей Новы, уже стали наружностями, а огромный кусок плоти, именуемый языком, жарился на солнце, излучая непередаваемый запах гнилья даже вонючее, чем от того капитана. Лицо механического монстра приняло вид товарища-стрелка. Его белоснежный лоб запачкался в пепле и крови, искусственные веки дрожали, прикрывая мертвые глаза. Ричард вздрагивает, стремительно покрываясь крупными мурашками. Нос забивается режущим до влаги на глазах запахом. Вонь пробирается через ноздри, плывет вниз по горлу. Происходящее парализует разум. Громоздкая гиря внутри, образованная там, в машине, наконец надрывается и гнетом грохает, подгибает колени. Заставляет погрузиться их в горку песка. Они разбиты. Все. Голова кажется крайне тяжелой–настолько, что перевешивает вниз тонкую шею, заставляя ее жалобно хрустнуть. Он мало что может позволить себе увидеть. Голова не может последовать за взглядом–слишком страшно–глядеть остается лишь исподлобья и периферийным зрением. Взгляд скользит лезвием конька по некогда передвигавшимся людям, пытаясь уловить знакомые черты лиц. Где-то впереди посмертном сне пребывает девушка, бывшая тем верхним стрелком, точнее, то, что от нее осталось: Ричард может распознать ее лишь по теперь обрезанным и поддернутым одеялом пыли черным косам, которыми так сильно она гордилась. Ее гладкое овальное лицо, неестественно обрезанное, как у ведьм-банши из сказок, выкатилось чуть дальше. Ричард раздирает себе грудь в желании услышать хоть еще слово, вылетающее из ее губ. Хоть еще клубочек дыхания. Сердце же не может чувствовать, почему оно так нетерпимо сжимается в волнах боли? Он же совершенно здоров. Краем глаза замечается паренек, имя которого размывается пеленой слез. Тело хоть и неживое, но все равно подозрительно заходится в тряске. Ричарду требуется пару секунд, чтобы понять, что это бегает его собственный взгляд, пытаясь уловить малейшие признаки жизни. Помнится, тот рассказывал, что хоть и родился почти мертвым, но был сильнее всех в детдоме–находил прорези в заборе и прыгал красть яблоки у соседа. Их настоятельница всегда защищала своих детей, как и его самого. Его история заключалась в шрамах, царапинах на теле, расплывшихся желтыми-синими лужами синяков на коленных чашечках. Тот идет на войну ради маленького брата–Ричард ясно, как в солнечный день просматривает пленку воспоминаний и маленькие детские ручки, в объятиях цепляющиеся за форму, и круглое пухлое от слез личико, и обещание никогда не умирать–все эти крупицы памяти уходящей кометой раздаются в его голове. Гравитация в эти моменты становится чересчур тяжелой, как и прочные ткани защитного костюма, сливаясь в единой гармонии с атмосферой могилы, тянет вниз, желает, чтобы мальчик присоединился к мертвецкому сну, чтобы его голова отдохнула в мягких перинах песка. Но он сопротивляется, приподнимаясь на дрожащих коленях, делая пару шагов на своих гнущихся ногах, чтобы вновь обрушиться на землю. Ричард видит, как смешно у него поднимается грудь: вверх-вниз, вверх-вниз. Промежутки становятся все меньше и меньше, а сердце бьется все чаще. Интересная пропорция–чем чаще дыхание, тем чаще биение, распускающее ветви жизни. Но Ричарду что-то тошно от такого живительного количества крови, подгоняемое дыханием, хотя должно быть, наоборот, лучше, правда? «Кровь есмь жизнь»,–так говорит ряд учёных, которые обследуют его перед тем, как пустить на поле боя. Разве чем больше крови внутри–тем хуже? Сейчас из его груди что-то вырвется. Вот оно: толкается о его ребра, ища путь наружу. У него внутри птица? Она почти что вырывается, но вновь прячется обратно со спертым вздохом, когда он видит его. У Ричарда поселяется знание: Саша все еще жив, в отличие от тех, прошлых. Он лишь в болевом шоке, ведь мгновенной смерти не существует. Не существует. Нервная система не может разом перестать работать–перед кончиной она взрывается в своей кульминации, угасает, как звезда, как разбивающиеся слезы Ричарда, когда он вонзает клинок в его череп. А тело рефлекторно дергается. Дрожь волной доходит–клинок трясется вместе с его обладателем. В эти самые моменты мозг кипит той сладкой истомой. И Саше тепло. Теперь точно мертв. Птица наконец вырывается и расцепляет замок его челюстей, открывает их, выпуская на волю животный вой. Из раззявленного рта вырываются хриплые надрывные завывания, прерывающиеся всхлипами. Если бы глухой человек наблюдал за этой сценой, он бы подумал, что Ричард истошно вопит, но пока это не так. Пока. Сейчас его сухие дребезжащие голосовые связки способны лишь выпускать протяжные горькие низкие хрипы. Плечи еще не трепещут от нарастающей икоты, но Ричард знает–они будут. Обязательно будут. На этом моменте ему помнится, как в глубоком детстве матушка тащила его за волосы под холодный душ, топила его лицо, чтобы оно перестало иметь такой красный слезливый цвет. Но сейчас никто не в праве такое сделать. Матушки нет, а впереди коченеют десятки... нет, не может. Только не слово на букву «т». Десятки его друзей. И Саша. Единственное, что способно его тащить теперь–это собственные пальцы, беспомощно скребущиеся треснутыми ногтями о бетон, взрыхливающие песок и землю, чтобы сжать в кулаках. Чтобы земля почувствовала ту же боль, что и он. Ричард бьется в агонии колотит руками осколки уничтоженных домов, загоняя внутрь стёкла разбитых окон, выгибается, не видя ничего перед глазами, и в горечи бьет головой молотом по земле раз за разом. Его шлем клацает, разбивает камень. Рыдания ритмично с каждым ударом надрывно вырываются из сухого горла. Горячий лакколит стекает из его глаз вниз по лицу, окольцовывает по-детски пухлые, но уже успевшие вытянуться поцарапанные щеки, цепляется за обгоревшие ресницы, течет по мосту искриволенного носа и обрывается вниз, мгновенно испаряясь при столкновении с поверхностью. Отчаяние хватает его за шею, закрывает животворящий раскаленный кислород, заставляет задыхаться. Каждый глоток воздуха не проглатывается, не опускается в легкие, а возвращается пузырьком обратно вместе с порцией крика. Губы едут вниз, подбирая черты морщинок, и между ними пролетает натужный сиплый шепот: –Почему…–слабым голосом произносит, подавившись всхлипом.–Что я такого сделал, чтобы заслужить это?..–с носа размеренно капля за каплей падает соленая роса, когда лицо принимает вид отчаяния. Он поджимает под себя трясущиеся кривые ноги, вдавливает голову в плечи. Обнимает свою худую фигуру руками. Вжимает их в живот, пытаясь вытолкнуть режущее чувство боли, стыда, вины и беспросветной ненависти к себе, к своей слабости и беспомощности перед серыми реалиями взрослого мира, в который его выталкивают так рано. Он не знает, к кому обращается: к себе ли, к Государству, к Главе Армии или к самому Всевышнему, который покидает его с самого рождения. Он жаждет получить ответ просто потому что считает, что тот сделает дыхание ровнее, а боль в груди чуть легче. Что подумает о нем Белла, когда увидит в таком жалком состоянии? Наверняка посчитает за предателя Революции. Ричард не хочет упасть в её глазах–нет–не может. Ричард не хочет терять свою жизнь. Выглядеть таким покинутым, как товарищи, навсегда застывшие посмертным слепком для скульптора-смерти. «Слабак»,–дорогая Беллатрикс наваливается на него всем телом, сжимает ладонью больно плечо, пока второй давит прямо меж лопаток, заставляя прогнуться. И он сильнее оседает на землю. Брови сдвигаются друг к другу, нижняя губа выкатывается вперед в новом приступе и Ричарду остается лишь ловить поцарапанной тыльной стороной ладони больно стекающие слезы, дарящие уже не огонь, а прохладу. Плечи подпрыгивают от икоты, а нёбо терзается скулежом, затихающим медленно, как постепенно тлеющий в печке уголь, пока во всемирном безмолвии не раздаются лишь отрывочные тихие всхлипы и водопадный лепет повторяющихся вопросов, на которые он так и не получит ответ. Потому что никто не придет. Никто не придет. Зато теперь он точно обрел истинную независимость: перестал зависеть от обыденных мирских человеческих потребностей–еды, воды и крова над головой. Когда Ричард присоединяется к революционному движению, он загорается мечтой дарить другую свободу–теплую–когда людей ласкают не лучи «заразы», а дети солнца, даруя им умилительный загар; когда над их головами не гридеперлевый свод, заставляющий жителей Пекина пожизненно носить особые маски, чтобы не задохнуться, а небесная лазуревая бесконечность. Все эти мечты разбиваются зеркалом, принимая вид надвигающегося народного проклятия, когда он на гнущихся ногах находит искомого человека, восседающего на теле одного из солдатов, пока тот лежит, истекая кровью, и окрашивает песок багряным. Заходящее солнце прорезается острыми лучами и огибает белые волосы, расползаясь красочным ангельским нимбом. Солдат трясется в предсмертной агонии, фаланги выгнуты под неестественным углом, сизые, как небо. –Это из-за него все мертвы,–хруст.– Это его заметила Нова. Это его вина,–слова стелятся плоско, монотонно, как дно тихого океана, хотя по другую сторону, снаружи разбиваются друг о друга волны ненависти, увеличивающиеся по крупицам в размерах от растворяющихся в них каплей ревущего дождя. У Ричарда не успевают вылететь изо рта шокирующие вопросы–нет–он захлопывает ладонью рот, а их место занимает льющаяся через край уставшая радость. Он не единственный. Слезам больше неоткуда катиться–щеки горят, а влага закончилась. Другие бы назвали её роботом: без души, без сердца, без чувств. Оболочка. Сосуд-пустышка для хранения грандиозных идей Армии и исполнения их в жизнь. И Ричарду остается лишь недовольно хмурить на них брови. Идиоты, не понимающие широту роя её мыслей и обстоятельств, заставивших её так думать. Она хоть и не посвящает его в свои тайны, не оголяет перед ним спину, что заставляет его блестеть своими зубами в перевернутой на сто восемьдесят градусов улыбкой, но он все равно чувствует своим нутром сложную структуру её души. Периодически, время от времени он медленно но верно поднимается по ступеням ребер вверх к её голове, но Белла стряхивает его, как кусочки отвалившейся перхоти. Точно, он просто еще не готов–еще не готов,–может, она просто-напросто оберегает его от информации о своем прошлом, чтобы не травмировать его детскую психику. Он восторгается ей еще сильнее–что за потрясающая забота, которую он вовсе не заслужил! Другие назвали бы её бездушной, но подрагивающие крылья ног сидящей по-турецки впереди говорят об обратном. Беллатрикс грациозно встает с тела и приближается к застывшему в поражении бессильному мальчику. Огромные белоснежные волосы, спрятанные в шлеме, раскрываются, чтобы нежно обнять его. Защитный костюм клацает. –Ты и я остались совершенно одни. Все мертвы–я знаю. Я проверила. Пульса нет, хотя кровь плещет. Странно,–странно, пожалуй, и то, что её голос отдает горячими парами живого дыхания, а не морозными порывами бури, что скрывает в себе её тон. Ему нечего сказать на это–свой голос он потратил на… Неважно. Стыдно. Вжимая свою голову в её плечо, пряча взгляд от выгнутых в неправильном страшном углу пальцев и размазывая свои вновь появившиеся слезы о раскаленные от солнца плечи, он скулит от вновь появившейся рези в сердце, вдыхая резкий металлический воздух. Его прекрасная Белла вновь разбивает его о жесткую стену реализма. Как стыдно. Ему мучительно от мысли, что он позволяет себе такую слабость перед капитаном. Ах. Защитный шлем его открыт и визоры подняты вверх. Совсем не заметил. Братская могила через пару часов маячит уже позади, забирая с собой всю смерть, переживания и тревожность, оставляя в глубинах души всепоглощающую меланхолию, вгрызающуюся в глаза и вызывающую непрошенные слезы. Как хорошо, что она не видит его в такой слабой стадии. Как хорошо, что он может побыть сильным для неё на секундочку, принести пользу, разделить эту обременительную ношу.

Спокойной ночи, ребята. Отдыхайте вечным сном

«Дорогой Бог, я не могу поверить в тебя». К концу дня им все же удается добить ту самую никчемную часть до половины пути и даже больше. Карта призрачной мутной голографией маячит на периферийном зрении, когда Беллатрикс бормочет, как же быстрее можно будет пройти через огромные руины. Ричарду паршиво. Ситуация, о которой он предпочитает не думать, полностью вымотала и оставила всю энергию там–перед умершими товарищами. Его дыхание сбивается. Но все же польза должна быть принесена. У него трясутся поджилки от волнения, когда он предлагает свою идею: –П-позвольте,–его голос едва ли слышится. Приходится шептать,–позвольте этому жалкому мальчику предложить идею. Сделаете ли привал в уцелевшей конструкции? Когда он покорно следовал за великим капитаном, ему удалось заметить здание. Наверняка всего в пяти минутах отсюда. Утро вечера мудренее. «Позволь узнать, отчего ты так уничижительно о себе говоришь?»–проносится в голове едко и она морщит нос, но не смеет говорить о своих истинных чувствах по этому поводу. Ричард видит ее насквозь и ему не хватает сил даже инстинктивно вжать голову в плечи, стукаясь шлемом по острым ключицам под костюмом, как он делает обычно под страхом укоренившейся мысли: «Она не одобрила». Еще хуже, если одарит тем пронизывающим холодным взглядом, способным превратить его бухающее сердце в айсберг, который пойдет трещинами и рассыпется осколками, перетирающимся в снежный песок. Вдруг сейчас она посчитала его предателем революционной идеи и застрелит прямо на месте? Нет сил. Нет, он вовсе не боится её, правда. Честно. Лишь глубоко уважает, почитает и любит. Матушка в глубоком детстве хоть и тащила умывать его физиономию в холодной воде, но все равно по своему любила его, не так ли? С удовольствием ему вспоминается, как та читала сказки о любви между принцем и принцессей, и как у них были некие насекомые в животе от такого переполняющего чувства. У него тоже что-то корежит в животе, когда он смотрит на её хмурящиеся в раздумии брови. Это ли не любовь? Он бы не задумался попасть в пасть Новы или сгореть за неё, вырвать свои глаза и выхватить ногти с корнем, не считая это за подвиг, наоборот, он смотрел на это как на самое естественное дело–что уж смотрел–старался поступать так. Ему никогда не приходит в голову подвергать анализу свои чувства и отношение к Белле. Он бы умер за своего капитана, считая это неизбежным и первобытным долгом, бросился бы насмерть, точно так же, как верная собака при встрече с чудовищем в лесу бросается на него, не рассуждая, не пропуская в мозгу и мысли, почему именно он, а не она должен кидаться на животное. Он обожает Беллу, как кот–пса, как заяц–лису, как рыба–удочку. Он знает, чувствует, как её заклятие, заражая, втягивается ноздрями и оседает на дне легких каждого из их сокомандников: кто-то получает холодный взор от неё, второму посчастливиться стать беловолосым, третьему–обладателем сильной воли. Бинты, обхватывающие его плечи, запястья, щиколотки, икры, ляжки чешутся, стежки рябят жуками, въедающимся в свежие раны, тревожат их. Белла чуть раньше зашивает его быстро, стремительно протыкает остриём хрупкую кожу, стягивает её раззявленные лоскуты, но ему все равно настолько больно, что зажатый между тисками челюстей палец слишком быстро покрывается кровью. –Видел Нову?–спрашивает она тогда невзначай. –Мхм,–ему приходится одобрительно мычать, не осмеливаясь отпускать фалангу пальца, чтобы не выпустить наружу постыдные стоны боли. –Это я,–она горько сглатывает ком,–я ее уничтожила. Ричард вскакивает от ее слов, вскрикивая от того, что игла проезжается прямиком в рану, и смотрит в глубины океана напротив. Беллатрикс неразрывно щурит глаза в ответ. –Была небольшая схватка после столкновения. Они ведь,–девушка проглатывает скопившуюся горечь,–они ведь не сразу погибли, ты знаешь? Сражались до последнего биения сердца. Наши воины…–выпускает булькающий смешок.–Особенно твой друг. О, как живо он заставлял вставать уже лежащих ничком солдат и отправлять их в бой. Горжусь им. Его на моих глазах разо…–Беллатрикс, не видит непроизвольно зажмурившегося Ричарда.–рвали. Помню его напрочь оторванное от ног и таза туловище. Помню чернь, вывалившуюся из блестящих длинных...Все же у нас совсем недавно был обед тогда. Помню ошметки его печени, всасывающую кровь, как высохшая губка. Я все помню Ричард, и это мерзко. До самой смерти, до последнего моего издыхания, до последней капли крови помирать буду, а не прощу себе, что не спасла их тогда. Все застлалось белой пеленой–белой, как мои волосы,–та потянула за свои вихры, вырвав пару обломанных, как сено, грязных от пыли прядей. Беллатрикс останавливается на секунду, ошалело глядя на подчинённого. Дрожь её рук распространяется на его разорванную руку. В уголке её рта надувается кровавый пузырь. Ричард наблюдает, как он лопается и струйкой крови скользит по подбородку. – Я оседлала ее, оружием вгрызлась в глотку со спины и растерзала как можно больше проводов, чтобы она потеряла равновесие,–с каждым словом все яростнее и яростнее Беллатрикс протыкает чужую кожу иглой, и, услышав вскрики боли, стихает в диминуэндо, извиняется.– Помню, как потешно она танцевала, когда пыталась встать. Помню, как отрезала ей язык, надеясь, что у нее в системе произошел сбой, что она начала чувствовать боль. Помню как…–шепчет горячо, почти на грани паранойи. –Прекратите,–выдыхает Ричард. –Я помню, как… –Нет!–истерически выкрикивает юноша, выпрямляясь.–Прекратите, прошу… Беллатрикс просыпается от собственного бреда, туман покидает глаза, и она бесцветно шепчет извинения. И продолжает шить. Сейчас на заданное предложение девушка выдыхает: «Да»,–и в глазах собеседника выглядит совершенно сдувшимся шариком. Плечи её округлены–бесцветность просочилась в них из прошлого. Они устраиваются на кромке второго этажа едва уцелевшего здания в уголке четырехстенной бетонной комнаты–так, чтобы и Нова не заметила, и было спасение от жары. Здесь смердит смертью, крадется по стенам тоска, а воздух наэлектризован от шока–в принципе как и вся эта местность до нужной им конечной точки. Под титановой охраной дефендера с удовольствием дезинфицируется и снимается защитный экзоскелет, обнажающий не кожу, а огибающую плотно фигуру экипировку. –Не пижама, но сойдет,– Беллатрикс тяжко стягивает плотные пластины брони. Она расправляет подобие мягких простыней на холодной поверхности крошащегося пола, плюхается прямо на одеяло. Ричард блестит своими ключицами и дергающимся адамовым яблоком. Он застывает на кровати оловянным неживым солдатиком: руки–по швам, ноги плотно прижаты друг к другу, наверняка неприятно сталкиваясь таранными костями. Она пугает его? Отталкивает своей жестокостью? Беспечностью? Но ведь это на благо их будущей свободы, неужели он не понимает? –Позвольте задать Вам вопрос: а почему Вы того солдата просто не убили? Без пыток?–теперь это уже не шепот, а жалкий хрип. –А как же без них?–лицо на мгновение солнцем светит в удовлетворенной от отсутствия в чужой речи оскорбительного обращения–мелькает быстро зайчиком и исчезает в мертвом мраморе. Беллатрикс переворачивается на бок лицом к нему, замечая, что тот дрогнул от её действия. Подкладывает под голову ладонь, упираясь острием локтя в бетон под ними. Её локоны, короткие, но выбритые снизу поближе к шейным позвонкам, проливаются через пальцы водопадом.–Он заслуживает куда больше, чем обычная ломка пальцев. Он должен поблагодарить меня за то, что я вообще даровала ему смерть, хотя в начале планировала оставить помирать, как ничтожную псину, которой он и является,–она срывается на рык и из рваных ран на теле просачивается кровь.–Я бы не позволила ему и шага ступить среди нас с тобой, оставила бы разлагаться живьем там на месте, чтоб зажарился, падла, как свиной окорок, и выпустил всю свою внутреннюю вонь наружу. Он даже не мог признать своей вины. Это наименьшее, что я могла сделать в противовес его грешным предательским рукам,–она вскакивает и в неверии смотрит на свои же, потряхивающие,– убившим около двадцати товарищей. Холодный шепот её не то что с оттенками безразличия–полон могильной смерти и токсичного яда. Услышишь его, поплывешь ушами по костям. А Ричард не плывет. Он устрашается от правдивости её мыслей. –Нет, ты же понимаешь, да? Правда понимаешь, м?–слова вырываются через решетчатую преграду неровного дыхания. Он не находит ответа у себя–ищет его в неживом алмазе напротив. –Ты понимаешь меня как никто другой, верно? Она нависает над ним, а её волосы, похожие на седые из-за слезающей краски и постоянного употребления таблеток, раскрываются крыльями павлина-альбиноса. Щекочут его лицо. Ричарду кажется, что те защищают от проблем внешнего мира лучше, чем тот шлем. Слыша её тяжелое дыхание, то, как она хватает воздух и вцепляется в его костюм, он еще сильнее вжимается головой в пол. Синяки останутся. Её углекислый газ изо рта разжижает его медные волосы, стремится пробраться в мозг, попробовать исток смятения. Девичьи брови стягиваются морщинами в непонимании. Перемещая вес на другой локоть, освободившиеся пальцы выжигают солнечные поцелуи- пятнышки на мальчишеском лице, обрамляют ногтями поочередно по трогательному мягкие грани скул, линию подбородка и податливые щеки, покрытые детским еле заметным пушком. Когда большой палец погружается в мягкость персиковых губ, чуть прогибающихся под давлением, в открывшейся скважинке виднеются сглаженные пики серых резцов. Ресницы Ричарда трепещут крыльями потревоженных бабочек, в глубинах которых играют бликами растерянные слезливые глаза. Дуновение её легких горячит уже его щеки, когда девичий нос проходит по его собственному. По щекам, уже никак не сдерживаемые, полились слезы. Крылья бабочек превращаются в колибриные, пока наконец его мир не подергивается завесой закрывшихся век. Нет. Слишком близко. Дыхание спирает–в помещении слышится только её. Пальцами зарывается в его щекотный ежик у шеи, заторможенно пропускает множественные иголки через пальцы и тянет на себя, вынуждая приподняться на локти. Чересчур молод. –Мне так жаль… Влага острым льдом просверливает его щеки, опоясывают струйкой. Зрение возвращается–глаза размыкаются так широко, что длинные ресницы щекочут нежную кожу под кромкой бровей. Но сильнее все же щекочит в сердце вид, представившийся перед ним. Из немигающих очей свисают капли, барабанят по его натужно дышащей груди, по его лицу. Первая, вторая, третья, четвертая. –Ричард,–свое собственное полное имя из её уст, вылетевшее впервые, пускает такой табун мурашек по его лопаткам, что он колеблется, обращаются ли к нему или к кому-то другому, присутствующему невидимым в комнате,–ты не должен был это увидеть. Не заслуживаешь. Мне так жаль. Ты такой,–приподнимает его голову, пальцы–за красными ушками, ощупывают выемки, горбинки черепа. –маленький. Фарфоровый,—она склонилась еще ближе к его лицу–настолько, что её губы щекотали его собственные, когда Беллатрикс выталкивала из себя слова.–Тебе четырнадцать.–обрывается на всхлипе–Я слышала тебя тогда. Ты не должен был это увидеть. Она ретируется, забирая с собой и тепло тела, и горькие, но такие приятные душе слова, размазывает неподъемными запястьями влагу по собственным горящим щекам, кусает губу. Складывает нужные буквы раз за разом, срываясь на шепот, поднимает его совершенно обмякшее тело, и укладывает на себя. Голову–на собственное сердце. Вновь поднимает осыпает мальчишечье лицо горячими поцелуями, осматривает грустными заботливыми глазами, говоря, что все у них будет хорошо. И вновь к груди. Но он не слышит живого стука сердца. Его череп трескается от бухенвальдского звона колоколов. Он даже не сразу осознает, как собственные руки намертво обхватывают её стан, как собственные слезы смешиваются с её, как зубы впиваются в губы, подавляя паскудный, скулёж. Мальчик тихо рыдает, уткнувшись в ее плечо. Он должен быть сильным для неё. На грани сознания его уши щекочет мелодия, таящаяся в глубинах чужой мягкой груди и наконец находящая свой выход неспешными потоками через губы.

***

Ряд выстрелов вырывает их из сна. Враги. Его руки окутывает мелкая дрожь, когда он быстро натягивает на себя костюм –слишком отвык от наступления–но чужая рука по наставнически шлепает его по плечу. «Все будет хорошо,–светятся холодные глаза.–«Не жалей их. Либо ты, либо тебя». Стены дефендера снимаются постепенно, образуя неприступную ограду, тотчас принимающую на себя град пуль. Двое против двоих–вполне честно. Надевают защитные шлемы: они должны смягчить попадание пуль в череп. Кидая дымовую шашку, девушка устремляется вперед, как гладкая ласка, способная увиливать от живительных потоков воды. Она прыгает прямо на врага, застигая того врасплох, врезается клинком в шею, забирая очередную жизнь–вот она, стекает прямо по лезвию. Ричард знает, насколько сильной, порою, бывает его спутница. Он периодически прятался за дверью, когда Беллатрикс задерживалась допоздна в тренировочном зале. Мальчику четко въелись в память стекающие капельки соленого пота по её телу. От этих воспоминаний он зажимается и вспыхивает. Ричард предпочитает бить издалека: сдвигая защитную стену чуть вперед, рассекает дымовую завесу очередью ярких выстрелов по тому, кто уже нацелился на его командира. Самого его царапает в плечо патрон. Один–ноль в их пользу. Юноша добивает своего не сразу–лишь ранит. Беллатрикс седлает того, выбивает кулаком пару зубов. Под шторой боли и за прикрывших глаз век напротив блещет удивление. –На зачистку припёрлись, падлы?–она спрашивает с придыханием. –Щас я те все выложу, красотка,–Беллатрикс съеживается гримасой.–Разбежалась,–он пинает её стопой в бедро, оставляя грязный отпечаток. Всего на мгновение складки её лица дергаются в презрении. –Неправильный ответ. Держи его,–последней фразой обжигает его ухо шепотом. Теперь из груди Ричарда не следует даже хрипа.

***

Кушать хочется. Хоть они и роются пару дней назад в обшарпанных вещах трупов своих товарищей, ища в могилах провизию–кишечник все равно мерзко приклеивается к позвоночнику спустя пару часов после приема пищи. Они запасаются несколькими уже открытыми бутылками воды, которых находится около семи, и желейными тюбиками с едой, от которой ему постоянно плохо, но чувство голода все равно постепенно сжирает его–он это ощущает. Медленно но верно. И Ричарду неважно от этой мысли. Они делят с Беллой найденные пакеты с едой и водой напополам. Ему требуется меньше– он еще мал. Ричард давится, всасывая пересохшими губами гусеницу переломленного овощного салата, ощущает себя старым дедушкой, у которого вместо зубов–обычные мягкие эпителии дёсен–и его тошнит от этой мысли. Буквально. Дрянной салат вязкой субстанцией ощущается на его языке, что ему приходиться приложить немалые усилия, чтобы проглотить его. Если он так видит себя в лице дедушки, получается, что его конец совсем близко? Он еще не готов умирать–еще не принес пользу. Не хочет оставлять её один на один с этими бесконечными развалинами. Тревожно оставляя зубные печати на маленьком круглом горлышке, слизывая остатки, Ричард задается гложущим вопросом: насколько много еды осталось у неё на данный момент, если у него самого –всего пара тройка трубочек да столько же бутылок? Те солдаты, как оказалось, действительно приходили на зачистку. Только зачем, если на месте их столкновения, никого и так не было в живых–чтобы удостовериться? Государство же всегда было уверено в своем оружии, в своих Новах и Палачах, или это он чего-то не понимает? Сколько бы раз он не чесал в затылке, раздумывая эту ситуацию, ни один ответ не приходил в его голову. Когда он интересуется об этом у Беллы, та лишь губы поджимает и молчит. На лице саспенс. Интересно, какой рой мыслей развевается у неё в голове в тот момент? Ричард иногда чувствует себя преотвратительно, особенно в те моменты, когда смотрит на силуэты «Теней Хиросимы» и проклинает умерших на этом месте, ибо если бы они были бы живы—наверняка дали хотя бы чуть-чуть покушать, чуть-чуть промочить горло. Он бранит и себя тоже за совершенно стыдные необдуманные проступки прошлого, когда выбрасывал заплесневелый хлеб по велению своей матушки, ведь его с легкостью можно было бы съесть, запихнуть поглубже в рот, прожевать замшелые куски и проглотить, ощущая приятное тепло в животе, поглощаемое кислотой желудка. Единственное тепло, которое он ощущает сейчас–это безжалостные лучи солнца, желающие продырявить ему голову через модуляр и сделать лоботомию, хотя доктор никаких разрешений не давал. Они отправляются в беспокойный сон каждую прожитую после инцидента ночь, но у Ричарда все равно ноги ощущаются уставшими переваренными макаронами, которыми он бы с удовольствием впитал в себя сейчас, а руки периодически болтаются безвольными конечностями куклы. Он решается их тренировать–перепрыгивает с камня на камень, с осколка на осколок, таскает тяжелый рюкзак своей спутницы, которая губы кривит в улыбке, считая это нелепым и прелестным одновременно, а в его голове дымкой расплываются мысли о том, что он обязан стать сильнее ради нее. Ради нее. Чтобы не впасть в пучину безумия они периодически ведут совершенно уморительные разговоры: –Знаешь, Ричард, а я пирсинг хочу проколоть! –Не соизволите ли сказать, где же? –А вот здесь!–Беллатрик заключает переносицу кольцом большого и указательного пальцев.–Чтобы они знали, куда стрелять! И они смеются. Спустя пару дней он все еще не способен проронить ни звука. Когда он открывает свой рот и из него ничего не вырывается, когда он не может дать односложный ответ на самый простой вопрос, пожелать доброго утра или ночи–эти моменты поднимают бури беспокойства и тайфуны тревожности в его душе. Беллатрикс светит маленьким карманным фонариком в его горло, но не находит каких-либо повреждений. От этой новости его внутренности ухают, пригвождают вниз кандалами к земле, вновь наливают влагу в его глаза, вновь прикладывают его голову к мягкой груди и вновь проходят пальцами по волосам. Грозы зверства, которыми она поражает предателей Идеи, уже не прослеживаются лейтмотивом в её действиях и отныне преображаются в нежных пластичных поглаживаниях его волос. В эти мгновения он сомневается в собственной немоте, ведь взгляд цепляется за чужие сухие обглоданные губы, не открывавшиеся уже с момента столкновения с врагом. Он улыбается. Немного растягивает губы и чуть более оживленно посасывает питательную смесь, воспроизводя в голове то, какими же приятными будут каплями будут проходить струи теплого душа по его телу, и как же он растечется на мягких подушках, так идеально прожимающихся под ним. Хотя по ощущениям его желудок уже переваривает самого себя. Смотря на ее фигуру, принявшую чересчур исхудавший вид, но все равно выглядящую также воинственно-прекрасно, как и в тот день когда он впервые объял её своим взглядом, он вновь замечает тот самый взгляд ранее глубоких, но теперь уже пустых озер, простирающихся на далекие мили в далекие чертоги вселенной. Сейчас орбы её потеряли ледяную искру, но он надеется, что ему скоро удастся вдохнуть в них жизнь, как она вдыхает в него надежду на завтрашний день. Он пока что ни разу не видел, как она принимала в себя пищу за этот период. Действительно воинственна. Ричард улыбается горько, когда ее «Ты не заслуживаешь» раз за разом иглой расковыривает его мозг и, одновременно, его все еще скребет чувство собственной ничтожности перед случившимся обстоятельствами. Обломки сменяются гордо стоящими небоскребами с ошметками «заразы»на гранях. Они близко. Одинокая косая Нова в маячит на заходящем в солнце горизонте, отбрасывает четкую тень на ржавые линии некогда освещающего живые улицы фонаря и кажется абсолютно застывшей во времени и пространстве. Мертвой. Сливающейся с могильным поприщем погибшего города, некогда сверкающего своими золотистыми куполами и кораблями-шпилями. У Ричарда постукивают в затылке давние переплетающиеся уроки истории и географии. Декабристы, Пушкин, Достоевский–все эти величайшие люди его народа стерлись в пыль благодаря очередной междоусобице главных шишек. «Для большего блага»,–все полагают, кроме него. В нем уже пустили корни семян сомнений в правдивости ораторов Армии, оглашающих слова о революции сознания. И ему жутко от этого. Они заберутся в его мысли. Вскроют его череп, раскрошат костные соединения молотком и начнут копаться в мозге, ища нарушения, дефекты. Идея о том, что смерть была бы лучше, чем возвращение в революционный пункт, мелькает рыбкой-мальком так быстро, как и появляется. Разрушенный Петербург ни с чем не сравним. В утреннюю рань здесь уже нет плотных разномастных столпотворений–только тихие широкие запущенные разрушенные улочки. Беллатрикс всей душой ненавидит такие моменты соединения с уничтоженной цивилизацией. Отсутствие привычной серой массы народа на улице теплится в душе чувством сосущего паскудного одиночества, мерзотного единения с собственной душой, с собственными мыслями и меланхоличным пониманием того, что все имеет свой конец. И иногда последнее становится слишком громким, разрезая барабанные перепонки раковин ушей и височные доли тонким треугольным ножом–чтобы раны не затягивались. Защиты-наушников нет. Наушники "равно" безопасность от мыслей, от осознания. Тишина не разбавляется курлыканьем голубей–здесь нет их родной тенистой кровли–лишь прерывается печальными рёвами вихрей, не жалящими нежные уши, утверждающими свои повторяющиеся рефрены трагического и неясного содержания. Все режет слух одни и те же стенания, одни и те же воздыхания и плачи, хлюпающие, будто обреченного на вечные мучения невидимого зверя. Ничтожен человек перед такими воплями природы. Так вял, разбит, незаметно исчезает в точечных мелочных и полных штрихах широкой представленной картины проигрыша человечества человечеству. От этого, должно быть, их сердца и стесняется грустью. От этого, должно быть, им так и тяжело смотреть на все представленное. Ни единой живой души выжившим не попадается на разбитых асфальтированных поверхностях. Город Петра вымер—остались лишь подобия раннее возвышающихся геометрических построек, поддернутых паволокой неоновых граффити, застывших громоздскими гигантами, тяжеловесными приземестыми очертаниями, подпирающими небосвод серыми мутными теперь уже не прозрачными ректангулами башен, и совершенно диаметральные им ансамбли разбросанных эпох, смешанных беспросветной массой поприща: здесь торчит колонна, там–лапа сфинкса, и бесконечное множество праха, пыли, перетертых кирпичей, потерявших свой насыщенный грязно-оранжевый цвет, смешавших его с грязным. Зима здесь будет неживой. Уже не алебастровые–лакричные, трупные снежные покрывала войда будут обнимать все эти разбитые ранее сладкие карамельные, охровые сооружения со всех сторон, заходя в треснувшие арочные полуциркульные облепленные окна, стеснительно прижимающихся чуть поотдаль. Будут ли осадки слякотными, противными, грязными, потными или, наоборот, полными снежной пурги, сугробами, доходящими до колен и хлещущими по щекам морозными ветрами–этого Беллатрикс не знает. Будет ли снег вообще. Будут ли дети, счастливые и невинные, догонять друг друга, прятаться за зелеными деревьями и облизывать молочные губы от мороженного? Будут ли их родители, блаженные, держать крепко руки, блестя радостными влюбленными глазами? Будет ли небо вновь лазурное, а волны–небесными, обретут ли они то самое сокровенное будущее, то самое благоденствие которое обещает им Армия? Беллатрикс уже представляет образы будущей реминесценциии у себя в голове. Небо недалеко. Близко. Оно тесно жмется к земле, обнимает крепче до последнего выдоха, как родительская гиперопека, чтобы похоронить все мечты и надежды с собой, разрушить их вместе с трескающимися ребрами–это особо ощущается, когда Ричард замечает под своими ногами чужую мягкую голову. Грязно-зеленая кожа сползает с щеки, мокро приклеивается к рельефной подошве, обнажая томатную мышечную ткань, сгнившие венозные сети, просвечивающие древовидно разветвленные сосуды. Нога, обретая собственный разум, рефлекторно дергается, отступая назад. Прелая плоть–вместе с ней. Тянется карамельно-терракотовой жвачкой, пузырчатым вишневым полосатым мёдом. За ней следует раковина того, что осталось от уха: дыра, окруженная сплавленными как у начинающейся создаваться скульптуры податливыми сглаженными краями. За ухом кожа отрывается не резко–идет по пятам как растопленный воск, пытая воображение человека. Благовония лопнувших трупных волдырей проходят прямиком через дыхательную защиту модуляра и обжигают своим ароматом крылья ноздрей. Запах сладковатый–мысль отдается на подкорке сознания– отдает просачивающимися конфетами драже. Они фальшивыми и прогорклыми осколками ползут по горлу вниз. Кажется, его выворачивает прямо в шлем. Он не помнит, как оказывается на земле. Не чувствует боли в растянутой спине, когда его тащит на себе Белла. Не ощущает холода стены, когда его лбом приклеивают к ней безвольной куклой. Его скальп натягивается от грубой хватки на его прядях–чтобы не запачкать. «Нет…прошу, не надо,–хочется, чтобы вылетело у него из губ, но горло саднит в приступе рвоты и колокола–в ушах–ничего не слышно.–Остановите…прекратите, я больше не могу». «Убейте меня» Теперь он, преображаясь из пса в мышонка, отступает перед неизведанным клацающим челюстями зверем, позволяет Беллатрикс взять над ситуацией верх. Ноздревые каналы больно зудят, будто в них попала хлорка, выплевывают из себя комки недавно съеденных гусениц еды. Легкие взрываются той «заразой», которая снизошла и окутала этот город своими рукавами. Колени трясутся. Почти переваренная пища отвратно горчит на языке. Его легкие сжимаются каждый раз, когда он прерывисто втягивает воздух, захлебывается, задыхается и откашливает. Раз за разом. Раз за разом. –ись…лько…ишь…я? –..ай….усти…ебя Перед глазами все еще проносятся те мгновения: тогда при соприкосновении ботинка с кожей сафлоровая кровь отступает, чтобы вновь вернуться; тогда язык кашицей выливается из чужого разлепленного рта, не находя преграды в отсутствующих губах; тогда скальп разрывается, а волосы крошатся. Пошатываясь, он пытается найти опору, и под ногой кряхтит прилепившийся хрящ. Теперь из него выходит лишь вода и остатки токсичных желудочных соков. Последние царапают его глотку пламенными искрами. Жажда палит горло. Смерть страшна. Смерть высасывает все соки, заставляет интересоваться ей. Она делает человека заснувшей куклой, шаркает под холодной кожей тонкими пальцами, изменяя лицо до неузнаваемости. Теряется слабый человек, с ужасом озирается через плечо на далекое таинство той стороны и собственной природы, моргнет, а оно уже цепляется за его хрустящую шею, через поцелуй во лбу забирает теплящуюся душу, обменивая её на сон, вечную тишину вялого астрала, отсутствие движения, страхов, любви и желаний. Бывает: выходит человек из ванной; ступает одной ногой, второй, едет по кафельному полу и врезается виском о раковину. Миг–поцелуй в лоб–вместо человека покинутая оболочка. Опустевший сосуд, секунды назад выступавший в роли хранилища бесценной галереи реминисценции, сантиментов, несказанных слов и несбывшихся надежд, еще не потерявших свои цвет и пламя, но медленно и верно осыпавшихся в темные пустоты забытья. Безвозвратно. Они же тоже вскоре станут такими склизкими, сломленными, сплавленными куклами. Сирота, та девушка-стрелок и Саша–все до единого. Даже те двое солдат. Они заскрежечут когтями смерти под кожей, изменятся в лице, и Ричард, и Беллатрикс перестанут улавливать знакомые черты в товарищеских ликах. Песок развеет их душевные тревоги, высушит жизненные соки и похоронит в своих недрах, возвращая земле её законных потомков. От этого веки становятся тяжелыми. Сердце в тисках. Кем же раньше был этот человек? Простым рабочим, возвращавшимся домой с ночной смены, так и не встретившимся со своими детьми, или вором, укравшим у женщины на улице её последние сбережения? Страдал ли он? Плакал? Насколько же предсмертные мысли горячили его мозг, когда излучения поедали его тело? Понимал ли он, что вскоре встретит свою кончину? Было ли ему тепло? Секунда льется за секундой. Плечо больше не стучит о жесткое солнечное сплетение с каждой пружинистой поступью–лишь хватка дребезжащей руки Беллатрикс покоится на нем. Чужая грудь тяжко натягивается под неровным дыханием. Сквозь тиннитус—мерное гудение дефендера. Она растирает его онемевшие ладони своими теплыми. Рисует узоры прямо по двум полушариям мышц, проводит по морщинам линий судьбы. И целует, целует, целует руки, даруя еще большее тепла. Кроме кислого запаха вывернутой еды, в воздухе резко повеяло кровью. Ричард оказался неожиданно тяжелым. Настолько, насколько был бы любой юноша такого роста без капли энергии в теле. Беллатрикс попыталась встряхнуть того за плечи, но его голова лишь безжизненно мотнулась по воздуху. С края губ сбежала струйка крови, размазавшись по щеке. Ужас замораживает все её существо. Раскрывает глаза в страхе, пробуждает. —Слышишь сердцебиение моё? Чувствуешь его?—на грани слёз вопрошает, прикладывая чужую ладошку к груди.—Давай-ка, глубокий вдох-глубокий выдох. Фокусируйся. Прошу. Ее сердце—далеко не то, на чем он может концентрироваться в такой момент. Ричард коченеет, его подбородок охватывает дрожь. Чересчур костлявое чужое солнечное сплетение отвлекает его и предательской рукой толкает в ледяную прорубь осознания, успевшую покрыться морозной льдистой коркой. Отколовшиеся осколки ранят его, впиваясь своими вострыми иглами прямо в сердце. Впиваются, раздирают не столько эти мелкие айсберги, сколько сами кости Беллатрикс под его мелкой фигурой. Чужие коленные чашечки хоть и расставлены, хоть и пребывают в виде распростертых крыльев бабочки, встречают его позвоночник не самой своей выпуклой стороной, но разветвленные большие и малоберцовые девичьи кости, кажется, вовсе ловят его своей щелью–настолько ее кожа впала внутрь от голода. Когда он лягает своей ногой её, его собственная отдается искрой боли–кости, острые и бесжалостные, впиваются в него. Встревоженные девичьи руки стремятся обхватить, узнать причину, но он их отталкивает. Он щупает вострые пики заключенных под костюмом чужих девичьих ключиц и выступающие скулы, и понимает. Вопрос выходит в воздух тревожно, как в свой деспотичный дом: —Ты ничего не ела все это время, да? После инцидента? Не голос в этот раз оказывается предателем—далеко не он. Горьким комом ожидания стягивается его горло, когда он неверяще вперивает свой поникший-дрожащий взгляд в чистые болезненно блестящие грустные лазурные глаза. Не услышав ответа, нервозно передергивает плечами, сбрасывая одеяло горечи, но не избавляясь от него окончательно, а лишь оголяя плечо. Понятливо мычит. Теперь все ясно, как в безоблачный день. Беллатрикс не смеет цеплять онемевшими губами звуки оправданий–отвечает лишь тогда, когда он задает долгожданный вопрос. Зачем. «Зачем?» Он ребенок. Ребенок, заставший наихудшее время, когда легкие наполняются поднимающейся от снарядов пылью, а слизистая ноздрей–металлическим ароматом. Мальчик, проснувшейся от своего дневного сна, послеобеденной сладкой сиесты не в нежной истоме пуховых перин, а под грязными завалами металла, придавившими его маленькое тельце. Разве так можно? Разве это должно быть нормальным? Вскакивать и лицезреть растерзанные тела пару секунд назад наслаждающихся жизнью товарищей? Биться мыслью в собственной голове, что ты больше не услышишь пения их голосов, разномастных и переплетающихся? Они будут скандировать в его голове: «Почему именно ты выжил? Почему-почему-почему-почему….»– а ребенок разобьется фарфоровой фигуркой об пол. Ребенок способен будет лишь посасывать жалкую несъедобную невкусную непонятно-из-чего-сделанную смесь и терять свой голос, потому что те в голове слишком громкие звоном поддергивают уши. И что дальше? Дальше-то что? Счастливая, беззаботная жизнь? Нет–синяк, раковая опухоль, инфекцией простирающейся по всему организму, если о ней вовремя не позаботишься. И не будет в мечтаниях носиться образ великого лже-будущего, завещанным Армией, не будут сниться фигуры пришлого—те будут подвержены коррозии . Именно так она и отвечает и, завидя слезы в глазах напротив, добавляет: —Поэтому позволь мне… Позволь мне дать тебе дуновение детства. Ричард смотрит на неё так долго, что время теряется в напряженном воздухе и останавливается, чтобы не течь зря. Медные глаза блестят так ярко, когда на густых ресницах рубинами багровеют алые капли. Он моргает. И время, повинуясь дуновению, вновь щелкает и заходится в своем вечном, непреклонном марше, когда слёзы багрянцем бегут по щекам. Он смотрит сквозь нее, будто Беллатрикс–мутный дух. —Тогда ты позволь мне побыть полезным для тебя. Ради тебя. Он подкрадывается пальцами к клинку и всаживает его себе в ногу. Почти. Лезвие не встречает мякоти плоти–лишь расступившиеся чужие маленькие косточки пясти. –Живо прекратил. Их взгляды сталкиваются и Ричард немеет:вот она, ее истинное лицо! Тот самый взгляд, покрывающий коркой всю его сущность! Белила застилают его медные глаза и он с несказанно увеличившейся силой бьет своего капитана ногой в живот–так, что та летит, разбивая голову о каменную стену. Больно. Ричард смеется от радости, что может наконец-то принести пользу. Беллатрикс клянется, что слышит скрежет металла о чужие кости через заложившие уши. Нужные слова не находятся. Она подползает, опираясь на проткнутую руку, обхватывает его лицо, и мысли о том, что они могут оказаться замеченными машинами смерти вовсе не маячит на горизонте сознания—ее нет. Беллатрикс видит свое отражение в блестящих глазах напротив: губы дрожат, лицо медленно приобретает цвет её же волос–грязных средневековых лохмотьев. И Ричард тлеет вместе с ней, радостно сгорающей в кульминации своей жизни свечкой. —Позволь мне. Ради тебя,—его повторяющаяся мантра прерывается хихиканьем, как плоть весело расстилается перед острием, как кусок торта на дне рождении. Ричардовское юношеске ликование приобретает болезненный зубастый оскал, а смех не смеет прерываться–он возрастает в крещендо, находя свой конец в безумном крикливом гоготе. Сухой песок–обезвоженный зверь–лакает кровь, набухает, увеличиваясь в размерах. Ричард пускает трещины: —Позвольте этому ничтожному мальчику принести пользу, ну же! Я хочу быть полезным! Ты всегда вытаскивала меня с низов общества-отряда, поднимала мою жалкую тушу на ноги и давала пример для подражания! Если я настолько слаб, что ты ограничиваешь себя же в еде; если я недостаточно силен, что смею дрожать перед врагом спустя год Войны, единственное, что я могу дать сейчас—это себя, ведь это лишь та жалкая часть, на которую я способен!–он громко рыдает.–Я не могу сражаться, я не знаю каких-либо наук, я не разбираюсь в технике—я могу лишь выполнять приказы, как безвольная тряпичная кукла! Я не хочу, чтобы твои глаза, направленные на меня, были настолько разочарованными, как тогда, когда ты смотрела на капитана! Как ты смотрела всего пару секунд назад... Он на полуслове резко обрывает речь, и в наступившей тишине Беллатрикс слышит, как у него что-то клокочет и булькает в ноге. Чужое горе передается и ей. Искоса взглядывая на бедного Ричарда, она замечает его мокрые от слез щеки и кривой месяц улыбки, не затрагивающей его потухшие глаза. Он сидит, понуро склонив голову, только тоненькие, безвольно опущенные ручонки мелко трепещут то ли от боли, от волнения, то ли от неспособности раздробить кость, дрожит подбородок, дрожат мягкие губы. Беллатрикс глядит сквозь и замечает, как тень на обломке отшатывается, приземляясь на спину, на тощие руки. Ей самой, правда, отчего-то больно в руках. Ей, скорее всего, лишь чудится мальчик перед ней, разрезающий собственную ногу в порыве голодной агонии. Беллатрикс хочется заткнуть уши ладонями, но она не может. Рука непроизвольно тянется к собственному правому глазу и медленно раскрывает складки век. Там клинку и место. Дефендер обтягивает куполом, заключает в себе весь животный хохот и треск костей и не позволяет никакому звуку выбраться наружу. Нова на горизонте весело перебирает ножками и насмешливо гудит. «Дорогой Бог, я не верю в тебя».

***

Мясо питательно. Соленым привкусом ощущается на языке, растягивает мышцы глотки и падает в кислоту желудка, расщепляясь на белки, жиры, углеводы, разливая энергию по телу. Мясо питательно даже в сыром виде. Даже если теплится большой ногой или мелким глазом. Тело Ричарда значительно уменьшилось в массе. В его легких больно скрежещут когтями дикие звери, ища путь наружу, и наконец вырываются на свободу через кровавые плевки. Он грудью трется о женскую взмокшую спину. На нем колышатся те самые покрывала, на которых они проводят вечера. Ночи здесь холодные, и песок перестает скрипеть пламенем солнца, когда они склоняются над землей, находясь в паре метров от заветных ворот.

—Тебе тепло?

—Мгм.