Тепло в объятиях смерти

–Хочу проколоть себе нос.

–Круто! А где?

–Вот тут.

–А почему именно там?

–Чтобы они знали, куда целиться.

***

Существо неведомой клячей распростерлось на полу. Пасть раскрыло–ни клочка дыхания. Непонятного, очевидно, инопланетного вида субстанция растеклась лужей–пульса не имелось. Не было кашицы органов–не человек. Не было рассыпающихся крупиц пыли–не монстр. Не имелось блестящих кристальных осколков души–неодушевленное, хотя наверняка двигалось и мыслило. Необъяснимо, но как же потрясающе. Сайнс пребывал в восторге, прикасаясь магией к неясному металлическому вторженцу, щупая ей все грани, шероховатости-неровности, бугорки шурупов, подползая все ближе к внутренностям. Последние ранее горели, неистовой лавой пребывающего в вечном движении механизма ошпаривали каменный пол до узорчатых шрамов. Вострые ножки-иглы вторили вывалившимся потрохам–расцарапали все поверхности, выжав жизнь. Гостиная–в щепки. Человек–тоже. Немыслимо. –Слюни подбери. Гибкое поле лопается, вырывая несколько кабелей, и ученый проваливается в реальность со звоном склянок, вспоминая, зачем его сюда притащили. Над ним в своем агатовом величии у изголовья кровати нависает его "наниматель". "Наниматель" на самом-то деле перестал таковым быть, когда пригрозил прерыванием его жизни, если он проболтается кому-нибудь о встрече, поэтому и превратился в "похитителя", неторопливо ворочащего в данный момент в руках какой-то кружок. Найтмер своей космически-черной вытянутой ромбовидностью сладко потягивает и впитывает в себя вереницы клубов чужих сантиментов: боли, отчаяния, горьких, закинутых глубоко в череп, но часто всплывающих воспоминаний и легкий, почти прошедший бриз страха. Он довольно щурится, опираясь на щупальце, закинув ногу на ногу. Полы его пальто влажно облизывают пол. –Не советую так делать, уважаемый,—выдает наконец Сайнс и получает скептический взгляд в ответ. –Ну и ну, и с чего бы мне прерывать свою трапезу? –Человек нестабилен душевно и физически. Не прекратите высасывать жизненную энергию–даже негативную–вот-вот "прикончите" его, отправив в апатическое состояние. Взгляните же. Сайнс с трудом выуживает сердце из чужой грудины, подцепившее на себя слой крови, и оставляет его левитировать у самой кромки солнечного сплетения, боясь нарушить забытье раненного человека. Вид ранее открепленных костей и окровавленного лица, живая человеческая душонка, птичкой в клетке бьющаяся в агонии, расползающиеся трещины, и едва заметные всполохи черного в чужой глубине–от всего этого скелета щекочет мнимая боль в районе шестого ряда ребер. Он мало видит людей на своем веку, однако строение душ ему более чем знакомо и на тяжелой практике, и на вызубренной теории, и Сайнс готов поспорить на свои любимые прямоугольные очки, что это сердце точно… –Не посмею задаваться вопросами, где вы вообще ее откопали,–обеспокоенно журчит ученый, непонимающе осматривая душу с разных сторон,–хотя крайне интересно,–шепчет и глаза у него ошарашенные, покрыты любопытством в глубинке,–но на данный момент для скорейшего выздоровления ей рекомендуется покой. Хотя, нет, не "рекомендуется", а "требуется"! Я не наблюдаю тех аномалий, ради которых вы притащили меня сюда, поэтому не имею слов для этой ситуации. –Логично,–чуть позже сам и добавляет, пожимая плечами. Найтмер глядел на него странно, скучающе склонив голову на подпирающую руку. Смоляные кляксы прекратили свое вечное стекающее движение–застыли ссохшейся блестящей коркой, как архаичный янтарь, обнявший древнюю мушку. И мушкой этой был напрягшийся Сайнс. Она зацеплялась своими лапками–оттянула ворот прилипшей водолазки. Лабораторный халат стал невыносимо тяжелым, своими крыльями прижав его не нежно, а зацеплялся едко, незнакомо, больше не даруя предстоящее перед экспериментом чувство наступающей эйфории, а затягивая вниз. Атмосфера тяжеловесна–его ребра все чаще начинают натирать одежду. Воздух полон хлора, влажной земли и липкой воли. Обычно такой дух обволакивает на территории Вотерфолла. Сайнс внезапно осознал, насколько он убогий и ничтожный отход жизнедеятельности, что ему не стоит быть ученым и остается просто бросить все свои мизерные исследования. Все равно он никогда не найдет нужные ответы на интересующие вопросы. Его ничего больше не интересует. –А ты притронься к ней. Уверен, тотчас поймешь. Сайнс оцепенел уставшей статуэткой. Он же уже… –Я же сказа- –Смелее,–Найтмер жадно подталкивает щупом поближе.–Ты тратишь мое время. Ученого вмиг охватывает страх от этой фразы, будто часть тяжеленных гирь убрали и оставили лишь пару осадков-шариков, цепенеющим холодом стягивающих его конечности, заставляя их по-стыдному дрожать. Он сглатывает. Будь он человеком, адамовое яблоко бы скакнуло перезарядившимся курком револьвера. Его магия–светоч маяка в глазе бури–судорожно дышит и втискивается сквозь непроницаемую оседающую на плечи Найтмеровскую энергию и, прощупывая точками соприкосновения, начинает исследование. Притрагивается кончиком поля к душе, мгновенно отпрянув трусливой крысой. Выученные фразы готовы были выпрыгнуть изо рта и раствориться в воздухе трамплином, однако у их обладателя, встретившегося с глазом цвета кобальта покоя и бешеного бедствия, темно-лазурного успокоения и безумной опасности–в шейных позвонках пересыхает и разум очищается уничтоженной альтернативной вселенной, вскоре заполняющейся новыми кодами, кромешным рисунками многоуровневых уравнений и массивных вероятностей, спрятанных под слоем неприкрытой задумчивости в надломленных надбровных дугах. Что же с этой душой не так, что она… –Ну и как тебе? Прелестный вид, не правда ли?–принц скашивает в удовлетворении глаз-щелку, ведет щупом вокруг, но все не решается притрагиваться к душе, разглядывая ее колебания там, где раннее было место соприкосновения, и Сайнса, застывшего шокированной шахматной фигуркой–пешкой.–Конечно тебе нравится–я чувствую запашок твоей трусливой душонки. Боязнь и интерес. Потрясающе. Только вот этот человечек–вкуснее. И если ты не поторопишься, книжный червь, я- –Я-я м-м-ммогу постараться взять пробу, –он всеми силами пытается удержать смущающее рвущееся испуганное заикание. –Так "постарайся". Да поживее. Она необходима мне в добром здравии, несчастная ты пария…– И кейс открывается. И Сайнс дрожащими от чего-то руками выуживает оттуда приготовленный шприц. Ученый уже не может вспомнить, как давно он встречал настолько мягкую и податливую оболочку души, с радостью готовую принять иглу, позволить забрать свои соки… И не отпустить. –Как же занимательно,– сглатывает монстр, тревожно обхватив свою трясущуюся руку, тягая несчастный шприц на себя.–Никогда…не наблюдал чего-либо подобного… Игла шприца беспорядочно шелестит наполнение сердца. Больно. Он скашивает глаза на Найтмера—а тот даже не скрывает своего злорадства. И Дрим не поможет ему—не сможет протиснуться в эту вселенную через мерзкий слой ехидства своего брата. –Прости, если я тебя разочаровал... - извиняющимся тоном скажет. Сайнс поднимет же на него свой взгляд. В нем будет жалость и сочувствие то ли от собственного бездействия, то ли от немощности высшего существа в лице Дрима. - Ты хороший, - ответил бы Сайнс мягко. - Но ослаб с годами. И мне жаль тебя. Очень жаль. Дрим бы смотрел на него по-уставшему и, горько усмехнувшись, без слов понимая, что тот имеет в виду. Вот же скотство. Он концентрирует весь свой ультиматум магии в руках—лишь тогда надоедливая душа отпускает насмешливо, вынуждая скелета почти что врезаться в стену напротив. –Ах, смотри-ка, в этот раз это было кое-что новое,–Сайнс аж вскакивает от такого непотребства. –"Кое-что новое?!" да вы все смеетесь надо мной!–ярость вдыхает в него свои огненные соки. Пальцы гневно сжимают воздух. –Пра-а-авильно понял, для меня ты действительно смешон. Сайнс недовольно пыхтит ребрами, как печка, поправляя удерживающий очки скотч на черепе, пока Найтмер в ленном от такого большого количества полученной энергии удовольствии блестит Орионом. Ученый отбивает одежду от пыли, попутно проверяя ценную пробирку на наличие трещин и, удовлетворенный, аккуратно помещает ее в кейс. –Также ей необходима человеческая еда. Да. От нашей у неё могут перестать исправно функционировать органы,–нравоучительно бормочет, щёлкая застежками.–На этом все. Он еще парой слов перекидывается с Найтмером, и на каком-то моменте в его жестикулирующие руки аккуратно кидают скомканный листочек бумаги. Сайнс цепенеет, замечая знакомые слова. Насколько же не повезло этому человеку, однако. На пути к порталу его провожают точечными взглядами–позвонки у него неприятно чешутся. Лишь выйдя из обители, он вновь отряхивает халат от пыли, и ему становится абсолютно спокойно. Безразлично как-то. Звуковые волны мира Создателей отзеркаливаются от стен замка все последующие дни, как раз тогда, когда Беллатрикс пребывает в полузабытьи. Эфир новой информации тревожно оседает хлопьями на чужих костях, медленно, спускается по чуть-чуть, плавно. Ему удается подчинить своей воле едва ли не весь замок–из-за него превращаются в муку мысли Хоррора, переплетающиеся надоевшей ему папирусовской пастой, своими глянцевыми боками проходят по его оголенным глубинам черепа, вынуждая вздергивать плечами от очередной вспышки боли. Что-то бряцает у него в голове и пускает мысли голода посреди ночи, хотя он и не голоден. Кажется. В конце концов, он запихивает мягкую подушку в зёв головы, чтобы воздух ничего не тревожил, и телепортируется прочь из комнаты. Кухонная мусорная урна встречает его вкусными объедками, которые тотчас же оказываются поглощены. Он глотает жадно, переворачивает все вверх дном, не заботясь о содержимом. Под монстром быстро выстраивается могучая кучка сжеванных обертков–выродков, которые не смогли преобразоваться в магическую энергию и распространиться по его телу. Лужа кетчупа вишенкой на торте завершает трапезу. Скелет, почесав ребро, плюхается мордой на пузатое кресло-мешок, не дойдя до собственной комнаты. –Парни, чё думаете, она солгала? – лениво интересуется Киллер. Палец его мечется по стрелочкам, задумчиво выбирая персонажа, разрываясь между зубастым черным инопланетянином, напоминающим Босса и зеленым рептилоидом, похожим на старика Герсона. –Кишка тонка, чтобы лгать. Видел бы ты, как она дрожала у меня в руках своими хрупкими птичьими косточками, когда вы убивали ту тварь. Никуда не годится…–ворчит дыра в голове в мягкую подушку. Острые фаланги, покрытые липким куриным соусом, под гипнозом головной боли пятнают новенькое кресло, вспарывают обивку, заставляют белый пушок выйти наружу. Затем скулит чуть тише.–Голова болит… –От нее "любовью" за милю разит, какая, к черту, ложь? Гниль та еще. Ты видел ее цифры?–Даста брат за глотку душит в желании добавить сокровенное "забери их себе, они тебе нужнее", но он лишь нетерпеливо спамит неактивную кнопку "Play" да уменьшает звук–лишь бы Хоррор не ныл. Гостиную одолевают его гортанные смешки. –Наши Вселенные—плоскости проклятых и обреченных. Мир Создателей–массив нашего начала как монстров. Сомневаюсь, что людишки от хорошей жизни напридумывали себе такое количество больных таймлайнов. Слова растворяются в воздухе, отскакивают эхом в пустующей черепушке Хоррора. Вечно Даст любит балаболить не по делу, общаясь с воздухом. В этом он мастер. Киллер же–кровожадная, темная тварь, выжидающая добычу. И даже Найтмеру этого не изменить–чем уже застегнет ошейник, тем с большим хлопком тот взорвется. Чем сильнее наденет намордник–тем громче скелет будет лаять. Чем чаще электричество будет бегать по его телу–тем сильнее это его будет раззадоривать. –Вы же тоже хотите… –Убить ее?–он звучно фыркает.– Посмотреть на выражение скрюченного от боли человеческого личика? Окстись, ребенок. –У тебя "Санс" просвечивается, Даст. Неужто не погубил его вместе со своим бра- Говорящий отскакивает. Диван пробивает острой костью. –Это благая цель–не капризное детское желание испытать что-то новое. Девка лишь блеклый оттенок Чары, взятый с противоположной стороны другой окружности–у нее это на роже написано. Люди–это ресурс. Ценный. Расходный…–слова вытекают медленно. Кажется, монстр сам уже почти заснул под их колыбельную, склонив глаза к низу.—Что произошло–то произошло. А ты сгниешь в своем детском подгузнике,–Киллер швыряет нож, задевающий лишь пушок. Даст не сдвигается с места,–со своими детскими мечтами и детским мышлением. –Ты… –Надоедаешь. Будешь играть, нет?–кривизна улыбки блещет даже из глубины неохотно надетого капюшона. Двое проваливаются в пропасть. Она расползается глюками. –Хочу поглядеть на их бой–все равно нечего делать,–пришедший вкусно хрустит шоколадом и, завидя оголодавший карминовый глаз, поспешно отвечает:–Не-а. С моего места–брысь. Найтмер впервые за долгое время дал им троим выходной на один день.

***

Эррору нравится звук трескающихся костей. Периодически. Он любит смотреть на то, как ломаются и лопаются рёбра ошибок, как кости с хрустом проваливаются под ударом. Это одно из его любимейших занятий в жизни–избавлять Мультивселенную от такого мусора. Эррор любит чувствовать боль в других ошибках. Лишь иногда, правда. Оставшуюся часть времени он проводит за просмотром "Новеллы" да плетением. И куклами. Ему нравится звук трескающихся костей особенно в чернильной гнили, расплывающейся на чужой одежде, просачивающейся через стыки. Они напоминают ему о треске шоколадной плитки, внутри которой бултыхается речкой наивкуснейшая растопленная карамель. А Инк получать боль любит. Ему нравится, когда его бьют, как только он не может больше терпеть. Нравится, когда он кричит и извивается от боли, когда стонет и плачет, когда корчится и бьётся в конвульсиях, когда задыхается и теряет сознание. Иначе почему он сам не уходит, согнув в страхе хвост? Почему не уходит, если есть энергия? Верно. В такие моменты он по-настоящему ощущает, что жив. Не просто существует, а живёт. Лишь иногда он подобное любит. Правда-правда. Вот же фрик паскудный. Что-то с ним не так в последнее время. Эроррские нити-пальцы алчут расковырять чужие раны–узнать, как много лицемерной черни внутри и как долго она будет выходить наружу, но это ничтожество оказывается поглощенным золотистым порталом. Лаги раздраженно покалывают тело. Если с этим жалким подобием Бога осьминогов у них нейтралитет, то его наивного братца-воробушка он терпеть не может: такой яркий–глазницы мозолит. От него сплошная головная боль. Некоторое время назад или, как бы выразились людишки—"долгое"–последний настолько отчаялся от мизерного количества положительных эмоций в мире Создателей, что приполз к нему на своих коленях в компании идиота с кисточкой, желая наладить контакт. Бедняга понятия не имел, что хоть и Эррору нравится такое внимание к себе, он не стал бы обращать свой взор на такое существо, как этот Принц. Дримтейл–один из самых жалких миров: конфликт злобного-доброго брата обсосан со всех сторон, разжеван, переварен и смыт в туалет, как это обычно делают люди после употребления пищи. Отвратительно. Эррор еще долго не мог забыть тот запах после того, как чисто из-за интереса вскрыл свое первое человеческое брюхо. Мерзость. Как же ему повезло, что его тело состоит не из мягких органов, а из чистейшей магии–он бы не смог носить в себе тяжесть этих мясных ошметков, отягощая и так увесистую массу глюков. Эррора будоражит звук трескающихся костей. Особенно, если это исходит от человечишки, посмевшего сунуть свой податливый носовой хрящик и загребущие фарфоровые ручонки в его грудную клетку. А человечишка привык. Он приноровился к боли–она рисуется морщинами меж бровей, глубоким дыханием да потерей сознания. Мозг не выдерживает–посылает в сладкий сон. Человечишка не знает, что ему делать с болью, как поступить, как выжить. И это – самое ужасное. «Я не знаю, что я сделала не так, что мне больно, и почему я такая. Я ничего не понимаю. Почему я?»,–её глаза снова наполняются слезами, но она продолжает: «Но я могу. Ради нее. Но не знаю, как мне быть дальше.Что делать? Как жить? Что мне делать?» –Замолчи, человек –Замолчи. Успокойся. –Ты не одна И она уже не кричит в ответ – она плачет. Плачет от отчаяния. Ей не нужно говорить. Беллатрикс–наглая высокая человеческая самка–получает по заслугам, засовывая свой податливый носовой хрящик туда, куда не надо (а Эррор и так не знает куда надо) и неведомой силой в потемках своей махровой пустой больной черепушки выламывает собственную кость, используя её в качестве оружия–так излагает Даст. Эррора будто окунают в то замерзшее озерцо в Сноудине. Занимательно. Хоть кто-то развеет его скуку. Ему всегда интересно наблюдать за подобными героями: в "Новелле" их не так уж и много. Кажется, их называют "романтичными", но никакая она не романтичная: ни орет ни о том, что свернет горы, ни заявляет о своей могущественной силе–обычная человеческая самка. Своевольная, бесстрашная–оттого и туповатая слегка, и занимательная. Да… Занимательная. Первые минуты глюки недоверчивым табуном шепчут в позвоночнике, что верить Дасту не стоит–мало ли что этот больной шизофренический увалень может надумать: в один день общается с пустующим пространством, называя его по-ласковому "Папирус", в другой–выдумывает роботов, передвигающихся не на магии, а исключительно благодаря развитым человеческим мягким мозгам, способным, оказывается, придумать кое-что стоящее, чем очередную ошибку-Санса в очередном скучном мирке с очередной скучной облизанной историей. Инков голос вновь прокалывает иголкой его самомнение, отчего то сдутым шариком начинает сморщиваться боками, и ликующе (черт бы побрал эти его наркотические склянки с эмоциями) гогочет в его мыслях: «А я же говорил, что пора откидывать личину социофоба и начинать вливаться в человеческое общество!! А я же говорил!!» И Кисточка получает за это. Но оказывается поглощенным порталом. Чертов портал. Мысли возвращаются к истоку, однако ноги его несут все дальше и дальше к желанной расползающейся бреши: помнится, в его старенькой заброшенной комнатке в обители скользкого всезнающего эмо были попрятаны заначки всякой всячины. Каждая дверь после часа должна быть в теории глухо заперта, конечно, если Хоррору не приспичит пожрать–ему, однако, повезло, что заначка в комнате, а не на кухне, иначе он бы голову свернул этой чертовой ошибке. А Найтмер бы наплевал да принес бы очередного из другого таймлайна. Каждый Санс не реален–он временен. И Эррор такой же. Когда его работа наконец будет выполнена, когда Создательские мечты и надежды рухнут, покроются трещинами и раскрошатся наравне с Инковским бездушным тельцем—тогда он и встретит долгожданный отдых. О дверной теории знали все, кто осознанно намеревался потревожить тишину стоном шарниров в случаях, когда осталось настолько ничтожное количество энергии, что и телепортироваться нельзя было. А пожрать хотелось. Слабенькие ошибки. Хрупкие ошибки. Вот бы их всех разом прихлопнуть. Да вот незадача: их экстерминация создаст кучу подпространств. Больше подпространств "равно" больше заноз в тазе в виде Инка. И как их там…."звездных". Если те не разбились уже. У Эррора всегда были проблемы с определением времени в особенности из-за проживания в безвременной, безтеневой и безпространственной Анти-Пустоте. Эту пропорцию-парадокс—пропорцию теории возникновения подпространства– как разрешить он не знает, сколько бы не чесал в черепушке, задумчиво шебурша спицами, создавая новые оболочки для новых кукол. Он пережагивает ступнями размашисто через границу соприкосновения двух реальностей. Взор его бегает по граням мелкой комнатки, вытягивая из головы картинки прошлых образов: того, в каком состоянии он оставлял ее при своем уходе. Он с неохотой перебирает мутными зрачками всех потерянных кукол, покорно ожидающих его в этом звездами забытом месте, всплывая утопленниками в море пыли. Комки ниток бесформенной массой человеческих кишок размазаны, порваны, запиханы в нутро почти пустых полок. Все на месте. Потягивает носом воздух. Пыльновато. Однако здесь неуютно. Он ощущает себя слишком громоздким на фоне комнатушки с обшарпанными стенами и пыльным ковром на полу. И в этой тесной каморке он выглядит, как слон среди мышей. Как медведь-Хоррор среди остальных членов того сборища грязных глюков со своей этой дыркой в черепе. А еще он чувствует себя виноватым, что не мог забрать её душонку, что она и заслуживает. Ему вдруг становится так стыдно, что он готов провалиться сквозь землю от стеснения, от того, что он позволил ей так себя вести. Он чувствует себя таким же маленьким, как её сердце, и беспомощным. В голове белеет совершенство бесконечного простора Анти-Пустоты. Костяшки пясти его начинают нервно пощелкивать друг о друга. Не любит он моменты тишины, хотя и привык. Клекот статики на задворки сознания пускает вирусы по его душе–и те держатся крепко. Оторвешь—неприятно будет. Это как грязного червяка кинуть в стерильно чистую лабораторию: мало того, что ему неприятно будет–так он еще и помрет. В Анти-Пустоте же добродетельный покой можно разбить разорванными заплатками-окнами различных вселенных. Здесь же—нет. Мало места–рабское помещение, плоское. И тишина. Он не понимает, в какой момент осознает, что в комнате находится кто-то еще. Нет не зашел–находится. И это нечто поглощает все звуки своим присутствием. И шевеление видится в темноте, чувствуются позвонками чужое вошканье по воздуху. Эррор, успев подумать, что это галлюцинация, оборачивается. У стены столбом стоит человек в белом и с совершенно безэмоциональным выражением скользкого размывающегося в глазницах лица. Эррор щурит зрачками, сжимая-разжимая сжатые в кулаках фаланги в карманах. И понимает, что никакое это не "белое"–лишь волосы. Сорванные с зубов слова сожрал напряженный воздух между ребер. Мысли резко превратились во что-то скользкое, утекающие куда-то, просачивающиеся через трещины комнате наверх, в бархат вечной ночи. Они растекаются разноцветными красками идиота со шваброй и концентрируются в кипящих краснеющих от тяжелого дыхания ноздрей. –Пшла вон. Девка, наверняка сверкнув своими глазищами–зрение у него и так хреновое— послушно вытекает из комнаты за щелочкой света. Мнется, правда, в нерешительности у двери, но все-таки выходит. Наконец-то. Глюки его перестают раздраженно скрипеть через пару мгновений. Воздух впервые за многолетнее его существование наконец-то приносит пользу–замедляет трущиеся о футболку ребра и успокаивает настороженную душу. Все хорошо. Никто не трогает. В комнате витает чем-то сладким–той человеческой вонью, наверняка, от того, как она проскользнула мимо него своими волосами–и Эррор закатывает глазницы так далеко, что люди бы подумали, что он любуется своими мозгами, ибо окон нет. Отсутствует возможность впустить чуть свежести—лишь махать дверью туда-сюда внутрь-наружу маленьким человеческом выродком, зацепившемся за юбку матери и канючившим, чтобы ему купили игрушку–но он бы сожрал чью-то пыль, чем стал бы так делать. Однако Эррор готов поспорить на всю свою коллекцию кукол, что так бы сделал идиот с кисточкой—на то он и идиот. Или тот человек–на то она и человек. –Да что же ты здесь забыла, а… Разве она не знает, как здесь все происходит? Что не будут повторять два раза, что нужно делать? Получит в морду. Или даст сама. И то, и другое уже произошло. Зациклится ли порядок действий Сансарой? Он посмотрит. И Эррора охватывает раздражение. Почему все так сложно? Он, сдув мешающую нить с поля зрения, меряет комнату шаркающими широкими шагами и выпускает нити, как псин, гулять по пространству, чтобы те щупали каждый угол и нервно проверяли, все ли на месте. Ему как-то и без разницы, и, одновременно, не совсем на эту комнатушку: плевать на то, что он в ней практически не живет, но крайне заботит, что кто-то еще смеет находиться здесь и портить своими касаниями его оставленные вещи. Когда нити наткнулись носом на инородный предмет, скелета скользко повело. Резко захотелось вновь подвесить её под потолок, но не успеет уже. Да еще… Да еще это кусок пирога. Шоколадный–если тщательнее махнуть носом по воздуху. Всамделишный кусок пирога. На блюдце. Настоящий. Ребра крутит интересом, когда кривая острая фаланга тыкается в мягкий бок. Рассыпчатый. Вроде не мерещится—шоколадный. Рядом валяется какая-то бумажонка, но плевать. Глюки клопами множатся у него в голове, заволакивают своими отпрысками зону видения, скандируя:«Не верь, не верь, не верь!», а затем боязливо прячутся, разбегаются тараканами, освобождая место для чертового сладкого запаха, проносящегося старой пленкой его нитей в голове. Может, это то, что люди называют "шампунем"? Эта девка паразитировала и на его мыслях. Может, чем больше нитей из своих глазниц он выдернет–тем будет лучше и парадоксальные суждения вытянутся вместе с ними? Или это особая способность Создателей, заключающаяся в инфицировании и засорении чужих черепов всяким мусором? И эта зараза передалась ему от того чертового касания? Он все же скашивает глазницы к бумажонке. «Для Эррора:]»—написано. Он проводит своими фалангами по резким черточкам и чувствует борозды сильных углублений. В некоторых моментах пергамент даже расступается лоскутами от такого мощного нажатия. Почерк напоминает царапины Хоррора, когда тот вырисовывает что-то на теле того человека в подвале—заостренный, резкий и больной. Беспорядочный, сбивчивый, хаотичный, будто написанный в спешке, но выходящий все равно красиво. Точно также он и заставляет расползаться гнилыми переплетами книг созданные миры: хаотично, но красиво. Нет–"и" красиво. Красота в хаотичности. И выходит что-то дельное–не то что те зарисовки чернильного с зубастыми рожами его друзей. И выходит истинное произведение искусства в мазках этих застывших вечным сном мордах-лицах монстров-людей, в проведенных линиях острых нитей по предоставленным доверчиво хребтам и хрупким шейкам, по поросли шерсти и щите чешуек, в угольной черни, в которую каждый из них превращается: монстры–сразу, люди–через пару лет. Гниют. Хаотичный, как и ее энергия И душа. И как то резкое каса… Эррора сгибает пополам. Его скользко затошнило. Нет, лучше не вспоминать–все всплывет утопленниками. А утопленников он видел в "Новелле", зрелище отвратное со всей этой вздутой человеческой кожицей, раздувшимся телом, лопающимся как прыщ и прочее-прочее. Люди в принципе, когда помирают, отвратные. И память о касании точно такая же отвратная. Он не сразу замечает, как его пальцы проделывают надломы на деликатном огрызке. Деликатном, как и тот человек. А почерк не деликатный—полная противоположность. Хаотичный. Он, как хаос, тоже не подчиняется логике. ... Занятно.

***

Кусок тает на языках. Эррор невольно переплетает ими внутри, цепляется друг за друга, чтобы полностью вкусить сливочный аромат, чахнущий сноудиновскими снегами, выявляя на свет лакомую ваниль. В любом случае ничтожный яд его не возьмет. Ничего его не возьмет. Никто. Хотя он и не пессимист, чтобы помышлять о таком. В голове у него возвышаются горой Эботт не запальчивые истеричные неженки фелл'овцы, откуда он добросердечно одалживает шоколад, а плывет, маячит туманный мир Создателей: притронься к сакральному, вдохни божественные сладострастные аромы, пропусти священный воздух вниз по шейным позвонкам, пусть тот щекочет лопатки и нежные стеночки души, пусть греет, печет поясничные позвонки, умещенные между ними диски, пусть струится по всем энергетическим каналам, надбавляя мощь, наливая непобедимость в карающие фаланги. Оно зовет его, манит своими мраморными тонкими пальчиками, охватывает блаженным наваждением, распуская сахаристый дух бродить по его костям, сминать морщины одежды, а когда он делает движение навстречу–мигом отлетает, отпрыгивает испуганной павой на дальнюю ветку, завлекая в белеющие полотном чертоги. И Эррор следует за ней. Раздраженный и раззадоренный. «И еще что-то на "раз" или "ый", а, может, и то, и другое», – ему думается. Но явно не "размеренный"–нет–разгневанный от касания и развязный от сладости он с разгоном спешит, раздельно телепортируясь от точки к точке, разговорчиво бубня под нос о наглости и милости разодетого по-женски-вовсе-не-как-в-Андерласте человека, о её размытых в собственном видении вихрах, о разноименном развращенном характере, о разумной разбудившейся совести, о разряженной противной ауре Найтмера, разбито ощущающейся на душе его и, определенно, человека, о том, что ее нужно забрать отсюда, точно-точно: вдруг негативом запятнает душу, место которой в его разномастной, разрозненной коллекции. Она совсем близко: вот-вот поймает. Сбои не скандируют недовольно, когда он телепортируется в то место, не шепчутся подозревающем рокотом в пузатом котле черепушки пытливого ума–наоборот, окончательно отступают с последним расползающимся во рту ломотем. Скоро будет еще. Будет больше безмолвия, покоя и тишины–отдых наконец-то пустит его в свои мягкие объятия. Он не жалкий человечишка, чтобы поддаваться раболепно изнеможению–никак нет–просто прикорнет немного. Чуть-чуть совсем. Подальше от суеты с чрезвычайно фриковатым Инком, препиранием с Найтмером и его надоедливыми временными холопами, подальше от вечных путей исканий подпространств и этого чертового запаха. И он не в силах удержать ни свою магию, ни себя, не в состоянии остановиться: он катится вниз, как галька по склону того утеса в космической вселенной, катится с нарастающей скоростью, быстро переступая по лестнице, и скоро все будет кончено — он упадет в бездну и разобьется там. И всё – конец. Оставшийся полумесяц пирога мерцает в той самой бездне на столе, угодливо готовый раствориться в потоках внутренних бьющих ключей магии, сделав Эррора еще сильнее, может даже и найдя объяснение в уничтожении парадоксов-подпространств. Скелет жадно хватает тарелку руками. Он несет его не омутом своих чар–собственноручно—поближе к самому себе и душе, чтобы та также впитывала ароматы десерта, как и его нос, настраивая себя на предстоящее. Его руки, его пясти даруют сладости жизнь и последняя бархатом посмеивается, ввысь растирается, тешит его пушистым белым вихрастым шелком, перекрывая тонкими ручками арку в коридор к слиянию с вечным. –Хочу предложить тебе сделку.