Неуловимый

      — Кем вы являетесь для пациента? — вежливо вопросила медсестра, когда уже подводила ежа к нужной палате.              Черный ежик сглотнул, прочитав на табличке надпись. «Онкологическое отделение». Он не должен был сюда попасть, не по той причине, по которой он идет по этому коридору, кажущимся таким бесконечным, холодным, отторгающим. Его, опытного детектива, капитана полиции, видящего столько смертей, что даже уже сбился со счета, трясло. Как осиновый лист на ветру. Его дыхание сбивалось, а глаза бегали по углам, словно он пытался найти выход. Здесь было страшно. Страшно было однажды прийти сюда и увидеть как тяжело вздыхает лечащий доктор. Страшно было видеть, как он подбирает слова, чтобы все сказанное не звучало как приговор.              Вот только в какой бы форме не был сказан очевидный диагноз, это все равно был приговор. Приговор, от которого сжималось сердце. Ричарду казалось, что его сердце не выдержит, когда он, наконец, увидит того, кто так яро пытался пресечь все попытки встречи.              — Дядя. — на выдохе ответил ежик, и остановился перед палатой, рядом с медсестрой. Ему одновременно и хотелось и не хотелось туда заходить. Так безумно хотелось увидеть племянника, но в тоже время было страшно смотреть что с ним стало. Хотелось бы запомнить его таким, каким он был до этого. Таким жизнерадостным и милым, буквально комочек добра.              Когда дверь открылась, все внутри сделало не просто кувырок, а целое сальто. Он лежал на больничной койке, и выглядел даже неплохо. Мордочка шестнадцатилетнего подростка никак не поменялась. Лишь улыбка, которую он носил неизменно с того самого последнего дня, когда его наконец забрали из детского дома, стала не такой яркой. Она теперь лишь отдаленно напоминала эту самую улыбку. Скорее была ее тенью. Слабо приподнятые уголки губ и уставшие глаза. Расширенные алюминиевые прожилки, заполнившие большую часть радужки, лишь слабый пихтовый оттенок напоминал, что когда-то они были зеленые.              К руке подключена капельница, судя по всему, снабжающая всем необходимым ослабевшее тело. И сейчас, Ричард наконец заметил, как и без того худой собрат, похудел еще сильнее. Неужели у него пропал аппетит?              — Я же говорил, не приходить ко мне. — и даже голос звучал как-то вымученно, едва выдавливал слова с такой тяжестью, будто он был не юношей в своем лучшем возрасте, а стариком.              Все эти факты, смешиваясь вместе, превращались в ночной кошмар. Ричард и поверить бы ни за что не смог, если бы сейчас не видел собственными глазами. Его племянник, казавшийся всегда тем, кто пережил бы всех своих сверстников и прожил бы еще несколько десятков лет, лежал на больничной койке, едва ли не на смертном одре. Он мучился. Доживал последние деньки с огромной болью в груди. Не только от самой болезни, но и от несправедливости происходящего. Это было слишком жестоко по отношению к нему.              Тяжелый свинцовый взгляд серых глаз не удивленно прошелся по телу черно-алого ежа. Он знал. Он определенно знал, что его никто не послушает. Что к нему обязательно придут те, кого, несмотря на все матюги, он так желал увидеть в такой нелегкий момент его жизни. Маленькие грустные капли в уголках глаз нельзя было не заметить. Было так же несложно заметить и как они скатились по персиковым щекам. И несмотря на этот тяжелый взгляд, за котором пряталась целая гора эмоций, полосатая ладонь аккуратно стерла мокрые дорожки с щеки.              Послышалось тихое шмыганье. Затем еще одно. Они стали громче. Один за другим, когда по щекам полилось больше капель. Белоснежные клыки впились в персиковую губу.              — Я не хочу умирать, дядя Шэдоу. Не хочу. — голос уже звучал не так безжизненно. Он больше походил на детский, жалобный.              — Чшь… — тихо протянул Ричард, и прикоснулся губами к индиговому лбу, надеясь хоть как-то успокоить парня. Это было лишь немногое, что он мог сделать. Попробовать как-то его успокоить. Сони был настолько слаб, что даже не мог приподняться, лишь беспомощно тянул руки, чтобы так же слабо обхватить черные плечи, пытаясь прижаться, как беззащитный ребенок.                     Персиковые ладони тяжело стискивались и снова расслаблялись, когда неприятное покалывание охватывало руки от кончиков пальцев до локтей. Как будто под кожу разом вкололи тысячи мелких иголочек, и они продвигались все дальше, сводя мышцы. Малахитовые глаза горели диким цианом. На лбу вышла испарина. Он пытался приподняться на кровати, но тело не дало ему этого сделать, от чего из груди вырвался сдавленный рык. Почему-то ему было очень тяжело даже просто двинуть рукой. И даже под теплым одеялом, вдруг ежик начал замерзать.              Парень стиснул клыки и зажмурился, пытаясь расслабить свое тело. Оно не хотело слушаться, словно сопротивлялось. Его разом поразило множество болей от кончиков ушей, до пят, от чего захотелось кричать. Боль была слишком сильной.              Чей-то голос разрезал ночную тишину, и как оказалось, он даже не слышал собственного голоса, как будто уши не хотели улавливать звуки. Невыносимая боль прошлась второй волной, вызывая новый приступ, от которого пришедший только сильнее забеспокоился. Индиговые веки с трудом приподнялись, чтобы хоть как-то увидеть то, что сейчас происходит, однако мыло перед глазами давало понять, что ничего хорошего точно. Он видел лишь какие-то фиолетовые всполохи и больше ничего, ровно до тех пор пока боль его не отпустила.              Наконец он мог различить хоть какие-то звуки, даже запахи. Тонкий запах недорогого пива, смешанный с запахом такого же по ценовому сегменту одеколона. Мог различить одну из темных стен, на которую смотрел в упор, не двигаясь ни на миллиметр. Мог понять чей голос он слышит в своих ушах. Достаточно низкий, с приятным тембром, но не бархатистый как у Ричарда, этот был чуть резковат. Райан. До сей поры он до сих пор не может понять как относится к приемному отцу. С одной стороны, он был так рад, что теперь у него был хоть кто-то кому он относительно мог доверять, но с другой… Райан был специфичным ежом, со своими особыми фокусами. И далеко это не те фокусы, которыми бы он развлекал детишек на представлении.              — Ты слышишь меня, Сони? — спросил еж, продолжая гладить своей широкой ладонью массивную индиговую копну сильных иголок. Его пальцы закапывались в ней, прочесывая словно расческой. Иногда застревали в ней, а затем могли вытащить отмершие иглы, выкидывая их на пол недалеко. — Отрекаешься ты от нее… а отрекаться от нее нельзя.              Сони прекрасно понимал о чем шла речь. Это была причина того, почему он сейчас не в шести футах под землей, а до сих пор жив. Именно то, что помогло ему тогда выжить, то, от чего врачи почесывали головы и лишь неверующе поздравляли с выздоровлением. Действительно. Разве можно выйти полностью здоровым, когда ты вот только что был болен раком в терминальной стадии? Это можно назвать сказкой, но никак не реальностью.              — Ее надо принять, иначе… боюсь твои страдания повторятся. — нехотя произнес вторую часть Райан и прижал к себе крепче сына. — Я не хочу, чтобы ты снова балансировал на грани жизни и смерти. Второго раза ты не выдержишь. Каким бы крепким ты ни был.              Но он не хотел ее принимать. Он хотел бы отказаться от нее, от того кошмара, который не редко брал над ним верх. Эта энергия была такая манящая, такая приятная, такая сильная. Сильная настолько, что превращала его в абсолютно другого человека. Именно поэтому, он старался от нее отречься. Чтобы не сойти с ума окончательно.