На всю оставшуюся жизнь

      Простая советская девчонка. Сколько историй начинаются именно так… Закончила медицинский по специальности педиатрия. Мечтала лечить детей и лечила — на практике, потом первый год после института, а потом… Потом грянула война. На фронт ее не взяли, сказали: «ты нужна здесь». А фронт был с каждым днем все ближе, и таяла с каждым днем надежда на то, что вот сейчас наши соберутся с силами и — «громя огнем, сверкая блеском стали» … Бомбежки, раненые дети. «Огнестрельный перелом бедра» … Это стало обыденностью, как и бег с малышами в бомбоубежище. Марина стала жестче, внимательнее, опыт нарабатывался каждый день, и вот, когда враг застыл у самых границ города, пришел он… Голод пришел нежданно, нежданно исчез свет, газ, встал водопровод. Хлеба стало совсем мало, но нужно было кормить маленьких пациентов, тех, кто только рождался, и тех, кто пытался, изо всех сил пытался выжить… Алиментарная дистрофия… Кости, видимые сквозь кожу, холод и голод, отеки, авитаминозы, скорбут, пеллагра, рахит, субпериостальные гематомы, кровоизлияния в мозг, субпериостальные гематомы глазниц, анемии всех мастей. Всегда анизоцитоз и полихромазия, сравнительно редко — пойкилоцитоз.       Они выезжали под бомбами и снарядами, все — от медсестер до главврача на окраины, где стояли деревянные дома, чтобы разломать дом и согреть деток. Им это специально разрешили, потому что все понимали — это дети. В Ленинграде были и каннибалы, но у них больница, тут лежали дети… Маленькие героические ленинградцы… Соевое молоко, соевые каши, соевый кефир… Бывало, дети отказывались от еды, бывало, нужно было кормить, вкладывая еду прямо в рот. Райисполком выделил больнице одну бочку клюквы для киселя. Кормили детей ещё и другими киселями, из разных трав, доминировала лебеда, а добывали эту траву всё те же врачи и медсестры в пригороде Ленинграда.       Она и представить себе раньше не могла, что молоко бывает сладким, солодовым, восстановленным, соевым… Сестры и врачи падали с ног от усталости, гибли под снарядами и бомбами, но приносили в больницу немного лебеды, других трав, чтобы спасти, чтобы накормить хоть еще кого-нибудь. В эти дни больница стала единым организмом. Ежедневные бомбежки, дети с тяжелыми обморожениями и нет воды… С ведрами ходили по скользким улицам за водой, потому что детям нужна вода, все, кто мог стоять на ногах, несли драгоценную воду.       В голове часто шумело, голод стал постоянным спутником, но Марина держалась, ведь она врач, она должна. Спасая детей Ленинграда ежечасно, врачи не знали, не помнили о себе. Зима, которую потом назовут самой страшной зимой Блокады. Неулыбчивые, безэмоциональные дети и такие же врачи. Эмоции ушли, пропали, будто и не было их, только некоторые медсестры еще могли улыбаться детям, стараясь согреть, помочь…       Марина, как и многие, не пережила февраля… Ее убил не голод, а гитлеровский снаряд. Девушка успела вытолкнуть пациента, сама поскользнулась, упала и больше не встала никогда. Хотя голод ее убил бы рано или поздно, как и многих коллег. Отрывая от себя, находя в себе силы, работали в блокадном Ленинграде педиатры, спасавшие тысячи детей ежедневно. И совсем малышей, и тех, кто был постарше. Героические люди.       Тьма объяла девушку, которая будто бы летела куда-то, оставаясь на месте. Внезапно что-то случилось, и ей в голову хлынули образы… Образы не ее жизни. Родители, волшебная школа, страшное чудовище, еще одно чудовище, «приключения»… Девочку, чью жизнь видела Марина, звали Гермионой, и эту девочку убили. Ее убило внезапно проснувшееся чудовище под названием «тролль» во время очередного «приключения», и теперь Марина оживала в теле девочки. Гермионе было двенадцать лет и сейчас заканчивался учебный год, точнее, он уже закончился. Год, отстоявший от ее времени на пятьдесят лет.       Марина открыла глаза, привычно беря себя в руки. Привычно напоминая себе, что она врач и должна быть сильной, привычно гася панику остатков памяти девочки, которую Марина подавила полностью, эмоций привычно не было. Вокруг простиралась больница. Точнее, школьный медпункт. Подошла медсестра, встретившая твердый взгляд девочки.       — Мисс Грейнджер, — произнесла медсестра, называемая здесь медиведьмой, отведя взгляд. — Вы можете идти.       Марина кивнула, не задаваясь вопросом, откуда она знает английский язык, встала, никого не стесняясь, переоделась, отметив про себя, что тело ей досталось упитанное. Спокойное лицо, уверенные движения, все, как всегда. Девочка попрощалась ровным голосом и вышла, а мадам Помфри залпом выпила умиротворяющий бальзам. Видеть, как на глазах седеет ребенок, смотреть в эти глаза, было выше ее сил.       Раздраженно тряхнув шевелюрой, Марина отправилась в гостиную, чтобы причесаться и привести себя в порядок. В гостиной никого не обнаружилось, по-видимому, все были в Большом зале, но привести себя в порядок Марина считала первоочередной задачей, она помнила, что голода здесь нет, но поверить в это было сложно. Не привыкла она…       Переодевшись и причесавшись, девочка направила свои стопы в Большой зал. Зеленоглазый мальчуган ей искренне обрадовался, она растянула губы, в надежде на то, что у нее получилось улыбнуться, потому что, как это делать правильно, она забыла. Обняв мальчика, отметила признаки авитаминоза, недостаточного питания и чрезмерной подвижности суставов.       — Что случилось, Гермиона? — с тревогой в голосе поинтересовался Гарри, взглянув на поседевшие волосы девочки.       — Я тебе наедине расскажу, — пообещала Марина, внимательным взглядом оглядывая зал и отмечая патологии, ни одна из которых к экстренным не относилась.       — Хорошо, — заулыбался искренне переживавший за нее мальчуган. Марина пока не осознала, что холод и голод остались в прошлом, а она перенеслась через полвека, чтобы очнуться в теле погибшей девочки. Как еще ее воспримут родители? Не выбросят ли? Это же англичане… Ленинградцы не выбросили бы, а англичане? Ответ она не знала.       — Давай покушаем, — предложила Марина, с трудом принимавшая свое новое имя и новую судьбу. Эмоций по-прежнему не было никаких. Еда предполагалась, на взгляд педиатра, излишне жирная, поэтому выбрав только то, что не сделает плохо, по привычке помня о дистрофии, о голоде, Марина принялась медленно кушать, тщательно пережевывая пищу так, как она привыкла за это время. Знать, что голода больше нет, как нет и дистрофии, это одно, а вот принять этот факт…       Марине было странно видеть столько сытых, довольных детей, это было непривычно, необычно, также, как и видеть улыбки на лицах. Вызвать у себя улыбку она, как ни старалась, не могла. Эмоции, казалось, остались где-то там, в довоенном Ленинграде, а потом война, холод, голод и маленькие тела тех, для которых было поздно, просто вымели все эмоции, съев без остатка, как маленький кусочек хлеба. Война съела маму, убила папу и еще много-много маленьких героев…

***

      Поезд уносился к Лондону, а сидевшая в вагоне девочка не знала, что сказать своему юному зеленоглазому другу и решила сказать почти правду. Такую правду, какую сможет понять этот мальчишка с признаками авитаминоза и анемии. Рыжий неопрятный мальчик, отзывавшийся на имя Рон, куда-то вышел, и зеленоглазый Гарри Поттер выжидательно посмотрел на нее, желая узнать страшную тайну Гермионы.       — Понимаешь, — вздохнув, начала говорить девочка. — Пока я лежала без сознания, я прожила жизнь девочки из страшной войны, теперь я не могу пока улыбаться, но я научусь, обязательно.       — Бедненькая, — посочувствовал мальчик, робко обнимая ее. Он будто бы боялся ее реакции, поэтому Марина обняла его в ответ. Мальчик расслабился в ее руках, отчего девочка задумалась о том, как с ним обращаются опекуны.       — Все будет хорошо, — бесстрастно сообщила Марина. — Вот увидишь.       — Я верю, — Гарри улыбнулся так радостно, как будто хотел скомпенсировать ее безэмоциональность.       Поезд шел в сторону Лондона, что был безумно далеко от Ленинграда. Теперь ей предстояло жить в этой стране и в этом городе, не знавшем, что такое «нет воды» и «алиментарная дистрофия». Говорить с людьми, никогда не видевшими, как умирает ребенок, потому что поздно. О чем с ними можно говорить? Двенадцатилетняя девочка почувствовала себя очень старой и вдруг заговорила, рассказывая… Она рассказывала, как бомбят город, целя по больницам, яслям и детским садам, как обстреливают город, в котором почти нечего кушать, какими становятся дети, обмороженные, голодные, уставшие… Иногда не желающие есть, иногда просто не в состоянии поесть. Она рассказывала, как бывает страшно, и как бывает поздно, а Гарри смотрел на нее своими большими зелеными глазами, понимая, что Волдеморт и рядом не стоял с тем, что видела в своем сне-коме его подруга. Он слушал и понимал, отчего она поседела… Просто попробовал представить маленьких детей, просящих хлебушка, как он просил у своих опекунов… И когда Марина закончила, начал рассказывать сам. О своем безрадостном детстве, о том, как постоянно хочется кушать, о том, как бьют и унижают, а Марина слушала, не понимая, как этот мальчишка умудрился сохранить себя среди этих фашистов.       — Я помогу тебе, — произнесла Марина. — Напиши мне свой адрес.       — Ты ничего не сможешь сделать, — грустно улыбнулся мальчуган. — Ведь мы же дети.       — Ты живешь не в пустыне, — сообщила ему девочка. — Мы что-нибудь придумаем, даже если ничего не придумается, отдам тебе свой паек, — она по-прежнему мыслила категориями Блокады.       — Не надо, — попытался отказать Гарри. — Выдержу как-нибудь.       — Ты ребенок, — учительским тоном проговорила Марина. — И должен правильно питаться, чтобы не было дистрофии.       — Как скажешь, — кивнул мальчик, услышав много незнакомых слов. Ему была приятна забота девочки, ведь больше заботиться о нем было некому.