На всю оставшуюся жизнь

      Увидев Гермиону, миссис Грейнджер схватилась за сердце, а мистер Грейнджер отметил спокойствие попрощавшейся с каким-то мальчуганом девочки. Вот она приблизилась, и мистер Грейнджер не увидел никаких эмоций на лице девочки, она подбежала к ним, начав обнимать родителей, но делала это как-то механически, без улыбки и вообще без эмоций, а это значило уже очень много. Усадив дочку и плачущую супругу в автомобиль, мистер Грейнджер по дороге домой напряженно размышлял, пытаясь вспомнить, что же ему напоминает такая безэмоциональность. Он абсолютно точно слышал о таком, или видел…       В машине Эмма Грейнджер тихо плакала. Она видела, что в школе произошло что-то страшное, отчего любимая дочь поседела и лишилась эмоций. Женщина видела и попытку улыбнуться, и понимала, что дочь им рада, но… Эмоций у ее Мионы просто не было, зато был стальной внимательный взгляд и готовность к чему-то. Садясь в машину, доченька почему-то посмотрела на небо и чуть расслабилась, да и в машине ехала напряженной, крутя головой, но смотрела при этом на небо, как будто ждала опасности оттуда. Эмма пыталась вспомнить, где читала о таком поведении.       Дома до еды дочь ни о чем не спрашивали, а просто усадили за стол, но и тут Миона повела себя не как обычно. Она сначала мыла руки, тщательно, но при этом очень бережливо относилась к воде. И только после этого села за стол. Тут родителей ждал еще один сюрприз — дочь выбрала только легкую пищу, начав с нелюбимого ею раньше супа. Девочка ела медленно, тщательно пережевывая пищу, но и выбирая нежирные, легко усваиваемые блюда. Дочь ела, откладывая сначала мясо в сторону, а потом, будто что-то вспомнив, съедала и его.       Марине было сложно — слишком богатый стол, практически изобилие. Сначала она откладывала в сторону мясо и самые лучшие кусочки детям, но потом вспоминала, что войны нет, нет голодных детей, и принималась есть сама. Насытившись, девочка, не замечая десерт, закрыла глаза. По привычке давая покой организму, и давя в себе желание собрать все, здесь лежащее, чтобы отнести детям. А перед глазами стояли малыши, мальчики и девочки, голодные, отечные, некоторые не в силах кушать, разговаривать… В сердце жил страх бомбежки, обстрела, а голова твердила: все закончилось, войны нет, нет больше войны.       — Что с тобой случилось, доченька? — тихо спросила Эмма, мама…       — В школе со мной произошел неприятный случай, — произнесла Марина, тщательно контролируя, что говорит. — Я была почти в коме, и там прожила жизнь врача. От рождения до…       — Как в коме? — поразилась миссис Грейнджер.       — Современного врача? — спросил Марк, который был папой, и к нему девочка внутренне тянулась…       — Нет, папа, — проговорила девочка. — Я была русским врачом, а на дворе был сорок первый год, — Эмма охнула, прижав ладонь ко рту, теперь она вспомнила, где читала о таком, а Марина рассказывала.       Марина рассказывала о том, как они верили, что еще немного и немца погонят прочь, как ждали хороших вестей, но каждый день был: «оставили, оставили, оставили…» и как пришла Блокада, а с ней голод, холод, и умирающие детки. Прикрыв глаза, девочка рассказывала о том, как бывало поздно, о соевом молоке и кефире, от которого отказывались малыши. О трех группах детей до трех лет, которым нужно было специальное питание, а молока почти не было, и лактации у голодных матерей почти не было. Она рассказывала о том, как собирали травы под бомбами и снарядами, чтобы победить авитаминоз, и мистер Грейнджер, слушая беспристрастный голос дочери, понимал, что его дочь была там, в той самой страшной войне. Понимала это и Эмма, вставшая со своего места и просто принесшая ребенку книгу по истории.       За сухими строчками вставали картины войны, лица людей, а за цифрами потерь — солдаты, рабочие, женщины и дети. Они смотрели на Марину своими блокадными лицами и просили, они требовали от Марины — жить. Жить за них за всех. Они победили, страшной, жуткой ценой победили, больше не будет бомб, не будет лежащих на улицах трупов, не будет маленьких тел на саночках. Оно закончилось, но… Марина не могла это принять сразу. Привыкшая к норме, к бомбам и малышам, она просто не могла это сразу принять, и тогда Марк, переглянувшись с Эммой, на следующее утро, прямо с утра, повел доченьку в больницу, чтобы показать. Папа был детским врачом, он также, как и Марина когда-то, спасал детские жизни. Почему-то у них не было халатов, что удивило девочку, но папа показал, как одевается хирургический костюм. Марина переоделась прямо на месте, никого не стесняясь, вызвав пораженное «ого» от кого-то из врачей.       — Что-то новое увидели, коллега? — поинтересовалась Марина, вызвав смех всех, находящихся в ординаторской. Юмор дочери Грейнджера оценили.       — Пойдем, доченька, — мягко произнес Марк, подталкивая ребенка в сторону палат. С ними пошли и другие свободные врачи, создавая этим стихийный обход пациентов, обычно не принятый в этой больнице.       Девочка вошла в палату со спокойным лицом, улыбки на лице не было, но маленькая хнычущая девочка поняла, что эта выглядящая гораздо младше других врачей докторша — она хорошая, она поможет. Дети очень хорошо чувствуют это. Потянувшись всем своим существом к Марине, уже видевшей такое, пациентка начала рассказывать, а потом Марина спрашивала. Спрашивала привычно, не особенно задумываясь, а вот врачи смотрели на коллегу со все возрастающим интересом.       — Родители живы? — привычно спросила Марина, ощупывая живот и конечности ребенка.       — Да, — кивнула малышка. — Только не приходят.       — Они могут быть на работе, работа — это очень важно, — сообщила ей девочка-врач. — Кушаешь как часто? Только хлеб или есть еще что-нибудь?       — Три раза в день, — сообщила пациентка. — Каши, они фу…       — Когда-то давно такая каша была мечтой таких, как ты, мальчиков и девочек, — заметила Марина, замечая, как пациентка покраснела, и принялась диктовать медсестре. — Сестра, запишите: алиментарная дистрофия не наблюдается, характерные признаки рахита и авитаминоза отсутствуют, анемии нет, ребенок питается нормально, имеет периферические отеки, тоны сердца навскидку в порядке, но нужно проверить кардиографически, необходимо дополнительное обследование почек.       — Ты ее по книгам той войны, что ли, обучал? — спросил Марка коллега, услышав, что записывает медсестра за девочкой.       — Да если бы, — вздохнул доктор Грейнджер. — Все сама…       — Кушай хорошо, пей водичку, не забывай, — тем временем объясняла Марина девочке. — Чтобы жить, надо кушать, поняла меня?       — Да, тетенька, — солнечно улыбнулась пациентка, до того времени только хныкавшая.       — Вот и молодец, — погладила ее неулыбчивая девочка и, встав, повернулась к остальным. — Идем дальше?

***

      Марина, решившая привыкать к имени Гермиона, училась. За полвека медицина шагнула далеко вперед, поэтому девочка обложилась папиными и мамиными учебниками, справочниками, руководствами и училась. Она училась истово, по десять часов в сутки, прерываясь только на еду и «погулять». Неожиданно оказалось, что часть души погибшей девочки все-таки осталась в докторе. Она получала удовольствие от качелей и каруселей детской площадки, но почти не могла общаться со сверстниками, ей было просто не интересно.       Мистер и миссис Грейнджер не трогали девочку весь июнь, в который она без отгулов и выходных осваивала медицинскую науку за прошедшие полвека. Триста часов занятий, учитывая абсолютную память девочки — это очень много. Изучив практически все, до чего дотянулась, Марина, то есть Гермиона, была увезена родителями на море, которое было теплым, как в Крыму. Кроме отсутствия эмоций и невозможности улыбаться, оставалась проблема неба — девочка опасалась открытого неба, постоянно посматривая на него с опаской, высматривая крестики стервятников, несущих бомбы…       Эмма очень хорошо понимала дочь, от такого в одно мгновение не излечиться, тут нужно время, много времени, поэтому спокойно смотрела на то, как девочка, выходя из дому, внимательно оглядывает небо.       — Мама, а можно мне из русского магазина буханку бородинского хлеба? — спросила девочка, благо во Франции русские магазины были.       — Можно, доченька, — улыбнулась Эмма, думая о том, что у доченьки поменялись вкусы, но глядя на то, как девочка отрезает кусок хлеба с палец, наверное, толщиной, мажет его маслом, посыпает сахаром… И ест с наслаждением, как торт, как самый лучший на свете десерт… Миссис Грейнджер плакала и не замечала своих слез. Эмма вспоминала рассказы родителей о встречах с русскими…       — Папа, — вдруг вспомнила Марина. — Есть такой мальчик — Гарри Поттер, он живет у фашистов, они его не кормят и унижают, как гитлеровцы. Мы можем для него что-то сделать?       — Вот как, — нахмурился Марк, отмечая тот факт, что его дочь совсем не шутит. — Адрес есть?       — Вот, папочка, — протянула пергамент с написанным адресом девочка. — Можно ему как-то послать хлеба?       — По почте можно, — мистер Грейнджер потянулся к трубке гостиничного телефона, друзей у доктора было много, и что-то сделать для ребенка было вполне возможно.