Этот долгий путь

Я не люблю вспоминать то, что случилось тогда. Мне казалось, что Дэнни тоже не горел желанием мусолить те события. Ведь это естественно, что человек желает забыть все болезненное, неприятное и пугающее. Так что, когда я забираю его из больницы, мы вообще почти ни о чем не говорим, кроме погоды и ближайших экскурсионных планов. Может быть, стоит обсудить тот наш разговор о… разговор о… О чем, собственно, мы тогда разговаривали? Я мог бы легко сделать вид, что так ничего и не понял. Я просто был напуган тем, что случилось, а Дэнни и вовсе был под наркотой и не вязал лыка. Может быть, не поднимая больше эту тему, я, напротив, облегчаю нам обоим жизнь. Особенно себе. Конечно, как только кризис прошел, я снова начал думать в первую очередь о себе. Что плохого в том, чтобы ценить собственный душевный комфорт и размеренную, понятную жизнь? Кто еще подумает обо мне, если не я сам? Мне оказалось, что всю дорогу Дэнни странно на меня косится, однако же он так ничего не говорит. Вернее, конечно же, он не затыкался весь путь, но о самом главном не заговаривал — словно я просто подвозил его после очередной смены. Я почти благодарен ему за это. Я также думал, что с облегчением восприму такой поворот событий, но он, напротив, настораживает меня. Дэнни никогда не был тем, кто готов скрывать очевидное. С другой стороны… я не могу и назвать его нечутким болтуном — его болтовня всегда была совсем иного рода, безобидной и отвлеченной. — Спасибо, что подвез, — говорит он, когда мы останавливаемся у его дома. Я вдруг понимаю, что впервые оказался здесь. Мне никогда прежде не казалось странным, что я не знал, где живет мой напарник — зачем бы мне это знать? Мне вполне хватало общения на работе. Пожалуй, я всегда считал, что у нас, напротив, было слишком много общения, потому что Дэнни всегда говорит со скоростью, минимум в трижды превосходящей скорость речи обычного человека. Дэнни берется за ручку дверцы. Он почему-то медлит, не торопясь выходить. — Все в порядке? — зачем-то спрашиваю я. Тот усмехается. — Ты не зайдешь? — я должен был предвидеть это. И все равно он умудряется застать меня врасплох. — А должен? — я немедленно чувствую себя глупо, а этого я не люблю. Дэнни качает головой. — Конечно, нет. Просто я подумал… — он, кажется, ждет от меня какой-то подсказки, но я не издаю ни звука. Прости, Дэнни, но я еще не готов тебе помогать. — Я подумал, что раз ты подбросил меня сюда… Ведь я мог взять такси, в конце концов. Нет, конечно, я польщен. Ты водишь гораздо лучше любого таксиста. Никогда не задумывался о новом витке в карьере? Его улыбка почти вызывающе белоснежна. Нужно будет спросить, сколько отбеливаний в год он проходит. Или это виниры? — Дэнни… — но мне так и не удается перебить его. — Нет, в самом деле. Я прекрасно бы доехал на такси, но ты решил меня довезти сам, даже не так — ты настоял, — я хочу сказать, что это все же было некоторым преувеличением. Но, честно говоря, оно почти не было таковым. Я в самом деле настоял, не буду лгать сам себе. — Так что… я подумал… подумал… — Хорошо, — я ставлю машину на ручной тормоз и вылезаю. В конце концов, почему бы и не побывать у Дэнни в гостях. Должно быть, в квартире у него весьма забавная обстановка. Но мои ожидания не оправдываются. Дома у него невозможно, просто вопиюще обычно — может быть, немного неубрано по моим педантичным меркам — но даже по ним совсем ничего критичного; а еще у него почему-то ужасно тесно. Никогда бы не подумал, что он живет в такой каморке. Походя мимо дивана, Дэнни спихивает куда-то журнал с обнаженным мужчиной на обложке. Я хмыкаю про себя. Тот Апполон совершенно ничем не напоминает меня — темнокожего и несколько грузного, с пока еще едва намечающимся брюшком — следствием сидячей работы. И как Дэнни умудрился втюриться в меня? Любовь, должно быть, и правда зла. Хотя какая уж здесь любовь? Скорее, мы просто слишком много времени проводим рядом. Мы отличные коллеги, этого у нас не отнять. И то, что я вызвался подвезти его, — знак моего дружеского расположения. Ведь я водитель, в конце концов. — Я бы предложил тебе выпить что-нибудь, если бы тебе не нужно было за руль… и если бы мне сейчас можно было пить алкоголь, — Дэнни все продолжает говорить, но меня это не раздражает — больше не раздражает, но отчего-то мне становится вдруг очень грустно. Хотя о чем я должен грустить сейчас? Все закончилось хорошо, и у нас впереди грандиозные планы. Мы даже получим премию за свои действия в чрезвычайной ситуации. Хотя, по правде говоря, заслужил ее только один Дэнни. — Ты уже знаешь, что у нас на повестке дня? — спрашивает он. — Хочу получше подготовиться, чтобы несколько… сгладить, возможно, удручающее впечатление, которое могло сложиться в прошлой поездке. — Ты думаешь, хоть один здравомыслящий человек из того автобуса хоть еще раз обратится в нашу фирму? — удивляюсь я его оптимизму. Хотя чему я, собственно, удивляюсь? — Или, во всяком случае, в нашу с тобой команду? — Уверен, половина уже записалась, — отмахивается тот. — Они же меня обожают. С правдой спорить трудно. — Мы едем в Бат в следующую субботу, — думать об этом неожиданно приятно. — Так что готовься за уши оттаскивать желающих невовремя окунуться в целебные источники. — Послушай, ты точно… — я все-таки не могу не спросить этого. — Ты точно в порядке? И можешь работать? Он смотрит на меня так, будто я уязвил его в лучших чувствах. Наверняка он подумал, что я пытаюсь уличить его в том, что какое-то немыслимое обстоятельство может помешать ему хорошо выполнять работу — но, как мы теперь знаем, даже перевернувшемуся автобусу это не по силам. Или же он видит в моем вопросе какой-то подвох. Например, невысказанное желание отсрочить момент продолжения наших совместных поездок. Я надеюсь, что он не подумал так, потому что это неправда. Просто… все слишком запутано. — Мой больничный закрыт, я здоров, — он отвечает как ни в чем не бывало. — И с памятью у меня полный порядок, я все помню. — Отлично, — бурчу я. — Значит, историю о римлянах в Англии ты выдашь без сучка без задоринки. — О, да, — соглашается он и наконец-то перестает хаотично двигаться, садится напротив меня и произносит неожиданно медленно и внятно, так, как никогда почти не говорит — разве что объясняя детали экскурсии самым маленьким детям: — Я все помню, Джордж.  — Что ж… — я никогда не был хорош в этом. В том, чтобы быстро соображать, что следует ответить на провокационный вопрос… или провокационный намек, как в этом случае. Конечно, ведь Дэнни ударился не головой. С чего бы ему не помнить всего? И я совершенно напрасно делал вид, будто ничего не произошло тогда, будто не было никаких разговоров, признаний, откровений и прочего, прочего… — Знаешь, я просто подумал, — Дэнни с таким усердием смотрит на мой рот, словно вот-вот он может произнести нечто судьбоносное для него. Но это навряд ли. Я ведь старый добрый Джордж, вечно спокойный и отстраненный, не любящий решать чужие судьбы. Но мне приходится закончить: — Я просто подумал, что тебе бы не хотелось вспоминать об этом. Ведь все, что случилось, оно было… довольно страшно. И… болезненно для тебя. Я просто пытаюсь вести себя как ни в чем не бывало. Мне казалось, это для твоего же блага. В том смысле, что… Мы оба тогда не полностью осознавали, что делали и что говорили. Конечно же, это ложь. Уж Дэнни-то всяко прекрасно отдавал себе отчет. Но отдавал ли его я? Вот это был уже куда более интересный вопрос. Кажется, того нисколько не поразил мой натянутый монолог. Дэнни вздыхает и, помолчав, уточняет только: — Так, значит, ты просто щадил мои чувства, да, Джордж? — он улыбается. — Тогда все ясно. Ты, как обычно, очень заботлив. Честное слово, я никогда не видел, чтобы в широкой и добродушной на вид улыбке Дэнни было столько скрытого яда — и меня почти пробирает дрожь.