Точка соприкосновения

Хуайсан никогда не думала, что на свадьбе может быть так тихо. В Цинхэ, бывает, гуляют по три, а то и по пять дней: дым от множества жаровен возносится до самого неба, песни и музыка гремят до утра, а вино льется даже не рекой, а бурным горным потоком — только успевай подставлять чаши. Хуайсан тоскует по этим долгим хмельным ночам — особенно сейчас и здесь, в Облачных Глубинах, где на столах нет ни вина, ни мяса, парочка адептов в углу скромно пощипывает струны гуциней и все говорят вполголоса, а то и вовсе почтительно безмолвствуют — а более всех молчаливы новобрачные, каждый из которых будто не может найти в себе сил ни произнести хоть слово, ни хотя бы поднять глаза. Хуайсан поправляет рукав тяжелого, изукрашенного платья, искоса смотрит на Лань Ванцзи. Красный ему идет, хоть и непривычно смотрится вместо привычного белоснежного одеяния его ордена; молодожен не съел ни крошки, не выпил и глотка чая, который бесполезно остывает в чаше рядом с его рукой. Ханьгуан-цзюнь выглядит совершенно неподвижным, и только то, как медленно поднимается и опускается его грудь, не позволяет Хуайсан подумать, что ее новоиспеченный муж загодя сбежал, оставив вместо себя статую. Кто выглядит счастливым, пожалуй, за них двоих — так это Лань Сичэнь. Конечно, ведь это была его идея устроить этот брак; а когда его предложение пришлось по душе еще и Цзинь Гуанъяо, дело для Хуайсан оказалось заранее проиграно. Может, дагэ мог бы сдасться ее протестам и уговорам, если бы ему пришлось иметь дело с кем-то одним из своих братьев, но, объединившись, эти двое не оставили шансов ни ему, ни, тем более, ей. Стоило только на миг дать слабину, признать, что брак с Лань Ванцзи — далеко не худшее, что может произойти, и вот Хуайсан уже сидит за праздничным столом, обряженная в красное с золотом, и с обреченностью приговоренного к смерти пытается понять, в какой же именно момент ее так подло обвели вокруг пальца. На Лань Сичэня злиться не получается — уж слишком он сияет, уверенный, что очастливил и ее, и своего брата; но вот когда Хуайсан сталкивается взглядами с Не Минцзюэ — он сидит на почетном месте возле главы Лань и, судя по его лицу, жестоко страдает от невозможности напиться, — она позволяет себе промолвить одними губами: «Предатель». Он делает вид, что не видит. Хуайсан делает вид, что ей вовсе не хочется запустить в него чем-нибудь тяжелым. С трудом она дожидается, когда это унылое сборище (назвать его пиршеством у нее не поворачивается язык) подходит к концу. Ее провожают в дом — тот стоит на отшибе, Хуайсан уже видела его, когда навещала Облачные Глубины, но ни ни разу не замечала, чтобы кто-нибудь входил или выходил из него. Впрочем, внутри все прибрано и нет не пылинки; Хуайсан оставляют одну, и она, унимая непрошенную дрожь в руках, садится на приготовленную постель и начинает ждать. Конечно, для нее не секрет то, что должно произойти: кто, как не она, притащила с собой целую коллекцию весенних картинок даже в эту обитель сдержанности и благочестия? Вэй Усянь, помнится, даже одолжил несколько, чтобы подразнить Лань Ванцзи — потом не вернул, конечно, и Хуайсан дулась на него за это еще две недели… столько лет прошло с тех пор, а воспоминания кажутся живее всех живых — руку протяни да прикоснись, чуть прислушайся, и услышишь звонкий, смеющийся голос старого приятеля: «Ну ладно, ладно, А-Сан, я клянусь, я не мог подумать, что он изорвет их в клочки!». Лань Ванцзи ведь уже тогда был таким — строгим и молчаливым, похожим на небожителя; Хуайсан никогда не нужно было много, чтобы влюбиться, но ей и в голову не приходило взглянуть на Второго Нефрита как на кого-то, под чьими прекрасными одеждами есть живое мужское тело. Что ж, сегодня ей предстоит проверить, каков великолепный Ханьгуан-цзюнь в спальне — и пусть он только попробует сделать что-то, что не придется ей по душе! Она обязательно найдет повод пожаловаться на него Лань Сичэню и не умолкнет, пока у нее не отвалится язык! Ожидание затягивается. Хуайсан сжимает и разжимает захолодевшие ладони, комкает в них ткань платья. Проклятый Лань Ванцзи! Он что, успел все-таки напиться тайком от всех? Лежит сейчас где-нибудь посреди горной поляны и похрапывает, начисто забыв про жену… С улицы доносятся шаги. Пришел! Сердце Хуайсан несколько раз переворачивается в груди; стараясь не дышать слишком громко, она выпрямляет спину и замирает, внутренне готовясь к тому, что сейчас отворятся двери. Но Лань Ванцзи не торопится: слышно, как он передвигает что-то в соседней комнате, затем делает несколько шагов — не приближающихся, а удаляющихся. Скрипят ступени. Сквозь двери спальни проникает дуновение свежего ночного воздуха — а вместе с ним первые ноты гуциня. Хуайсан вслушивается в мелодию, не веря своим ушам. Что еще Лань Ванцзи задумал? Это что, еще один древний и скучный обычай его ордена? Ее никто не предупреждал ни о чем подобном; пока она пытается найти хоть одно объяснение происходящему, музыка внезапно обрывается, и следом тянутся несколько мгновений оглушительной, тяжелой тишины. Хуайсан осторожно прокрадывается к окну, приоткрывает его, стараясь не производить шума. В темноте можно различить гордый, прямой силуэт Лань Ванцзи: он сидит снаружи, положив перед собою гуцинь и, будто выждав чего-то, вновь принимается за игру. Мелодия та же самая; она повторяется с точностью до такта и так же прерывается, словно, словно… Это уже слишком. К гуям все церемонии и приличия — Хуайсан распахивает двери, решительно пересекает комнату и оказывается у Лань Ванцзи за спиной. Он ни единым жестом не показывает, что заметил ее присутствие. Он сосредоточен, будто замкнут в невидимый панцирь. Он не просто играет. Он ждет, что ему откликнутся. Хуайсан никогда не была прилежной ученицей, так и не стала хорошей заклинательницей. Украшения и каллиграфия всегда были интересны ей куда больше, чем талисманы и медитации — это было правдой, и она бы не вздумала с этим спорить. Но она никогда не считала себя глупой или простодушной — напротив, многие мелочи она подмечала вернее, чем большинство людей вокруг нее, а в кое-каких вещах, как оказывалось теперь, понимала больше, чем прославленные Чифэн-цзюнь, Цзэу-цзюнь и Лянфан-цзюнь, вместе взятые. Лань Ванцзи вновь протягивает руки к гуциню, но Хуайсан говорит вслух прежде, чем он успевает коснуться струн. — Мой дорогой супруг. Он не поворачивает головы. Должно быть, он очень недоволен тем, что его уединение оказалось прервано. — Спокойной ночи, — говорит Хуайсан звенящим — от гнева ли? — голосом, быстро кланяется ему, радуясь, что алая вуаль все еще скрывает ее лицо. Вуаль она сдергивает с себя собственноручно, когда возвращается в дом, отшвыривает ее куда-то в дальний угол, яростно выпутывается из одежд, едва не разорвав их. Огонь, вспыхнувший у нее в груди, собирается чем-то густым и жгучим в уголках глаз; Хуайсан падает на постель, торопится спрятать лицо в подушку, будто кто-то может за ней подглядеть, стать свидетелем не только ее позора, но и ее слабости. Она проводит ночь в одиночестве. Пение гуциня не смолкает до самого рассвета. *** Лань Ванцзи — лучший муж на всем свете. Хуайсан поражается про себя, как можно описать одними и теми же фразами безоглядную любовь и абсолютное, обезоруживающее равнодушие. Супруг ни разу не упрекнул ее ни в чем, не повысил голос — все их разговоры сводятся к утреннему приветствию и вечернему пожеланию приятных снов. Он не стесняет ее в деньгах — правила Гусу Лань запрещают излишества в чем бы то ни было, но Лань Ванцзи нет дела до того, что Хуайсан постоянно заказывает себе новые веера, подвески и заколки. Он не смотрит на других женщин — его сердце занято мертвецом, к которому он обращается каждую ночь, но ни разу не получает ответа. В Облачных Глубинах царит спокойствие, и в этом вездесущем умиротворении Хуайсан все равно что птица в клетке. Нельзя пить алкоголь и есть мясное; нельзя петь; нельзя заводить домашних животных; нельзя веселиться, производя шум; нельзя, кажется, даже жить. Хуайсан не заводит ни наперсниц, ни подруг — с девушками, выросшими в Гусу Лань, они будто говорят на разных языках. Ее брат далеко. Ее муж — воплощение безразличия. Ее единственный спутник — тишина, от которой хочется стошнить. Из всех обитателей Облачных Глубин поговорить можно только с Лань Сичэнем, но и эти беседы скоро начинают вязнуть у нее в зубах. Конечно, эргэ, все в порядке. Да, Лань Ванцзи — прекрасный супруг. Разумеется, мы с ним понимаем друг друга. У меня все хорошо, эргэ. Я счастлива. Хуайсан думает, что она в шаге от того, чтобы ночью спуститься к озеру, раздеться догола на берегу (к чему портить понапрасну чудесные белые одежды?), войти в воду и утопиться. Все, что мешает ей исполнить свое намерение — естественный страх перед смертью и, наверное, совсем чуть-чуть — упрямство. Она тоже Не, кто бы что ни говорил о ней, о ее манерах и изнеженном, пугливом характере; а если она — Не, то она не может сдаться так просто. Приезд Цзинь Гуанъяо — глоток свежего воздуха. Он прибыл, чтобы повидаться с Цзэу-цзюнем, но Хуайсан не дает ему ускользнуть: подкарауливает после обеда и утаскивает на прогулку среди диких трав и распустившихся горных цветов, подальше от чужих глаз, от лиц, которые не вызывают у нее ничего, кроме отвращения. — Как идут твои дела? — на лице Цзинь Гуанъяо открытая, участливая улыбка, голос донельзя ласков — Лянфан-цзюнь будто действительно не понимает, какие мучения претерпевает Хуайсан из-за его стремления поддержать Лань Сичэня во всем. — Знаю, жизнь здесь может показаться тебе непривычной, но Цзэу-цзюнь заверил меня, что ты прекрасно справляешься. — Он видит только то, что хочет видеть, — хмуро бросает Хуайсан, отворачиваясь и глядя себе под ноги. — Ты что, не понимаешь? Я здесь как в плену! Цзинь Гуанъяо замедляет шаг. Его ладонь, бережно сжимающая ее запястье сквозь рукав, каменеет. — Что? Что случилось? Что-то не так? Расскажи мне. — А что могло случиться так? — горло сдавливает от ярости, от бессилия, обжигающего, как раскаленный уголь, и Хуайсан приходится приложить усилие, чтобы не закричать. — Вы что, не видели Лань Ванцзи? Я для него — пустое место! Он вовсе не любит меня, он даже не замечает моего присутствия! Если бы я вышла замуж за могильный камень, для меня не изменилось бы ничего! Должно быть, вы трое, и особенно ты и дагэ, возненавидели меня, что решили запереть здесь с ним… — Что ты, что ты, — Цзинь Гуанъяо, похоже, не на шутку ошеломлен ее вспышкой; он наклоняет голову, чтобы заглянуть ей в глаза, и смотрит так беспомощно и моляще, что все обвинения, которые Хуайсан копила последние месяцы, разом рассыпаются у нее с языка, как рис из разорвавшегося мешка. — Неужели ты думаешь, что Не Минцзюэ и я могли бы желать тебе зла? Я давно знаю его — я уверен, он думал о твоем будущем счастье. — А что насчет него? Ему самому нужно было бы такое счастье? — спрашивает она, исполненная уже не злостью, а желанием пуститься в слезы. — Сидеть здесь, как среди призраков, и мечтать о дне, когда сможешь увидеть хоть одного живого человека! Цзинь Гуанъяо покорно дает ей выговориться и лишь потом, когда голос ее срывается, произносит кротко и виновато: — Прошу, прояви немного снисхождения. Пойми, о чем думал твой брат. Лань Ванцзи благороден и добродетелен, он искусный заклинатель, младший брат главы всеми уважаемого ордена. Все мы знали, что он позаботится о тебе должным образом, когда… то есть, если Не Минцзюэ уже не сможет защитить тебя… Хуайсан под ребра как будто вонзают нож. Она теряет вдох, сбивается с шага; хорошо, что Цзинь Гуанъяо рядом, чтобы поддержать. До того они не говорили о болезни, которая неизбежно поразит Не Минцзюэ, хотя первые следы искажения ци начали проявляться в нем еще во время Низвержения Солнца. Если не говорить о беде, она не придет — наивная, детская вера, но что оставалось еще? Теперь Хуайсан перед лицом правды, от которой так самозабвенно пряталась уже несколько лет — рано или поздно дагэ покинет ее, и он, зная об этом, не мог допустить, чтобы она осталась одна. Вот только именно он и обрек ее на одиночество. В Облачных Глубинах она чужая. Лань Ванцзи не с ней. Ему довольно того, что у него есть его гуцинь и его мертвец. — Лучше бы я вышла за тебя, — выпаливает Хуайсан в сердцах. — Всем было бы лучше. Цзинь Гуанъяо издает короткий сдавленный звук, будто за едой кусок пошел ему не в то горло. — Я? О, я даже не знаю, — он явно смущен, и Хуайсан подмечает это не без удивления, — дагэ бы растерзал за это нас обоих. — Брось, — отмахивается она, — уж как-нибудь мы бы его успокоили. Впрочем, к чему это все теперь… Она останавливается, чтобы сорвать цветок, попавшийся ей под ноги, начинает бездумно отрывать лепестки один за одним. Ей хочется посмеяться над самой собой — ведь когда-то она действительно была готова потерять голову от А-Яо, от его улыбки, от того, как он предупредителен, как предан… тогда его звали Мэн Яо, он был всего лишь сыном проститутки, поднявшимся по службе благодаря случайной милости, каждый его шаг сопровождался недобрым шепотком, и никто никогда не дал бы согласия на такой союз. Хуайсан тогда много мечтала, воображала невообразимое, ждала, что что-то изменится — и изменилось все, произошло все, что только могло произойти, но их двоих снова разделили, теперь уже навсегда. — Тебе стоит проявить снисхождение и к Ханьгуан-цзюню, — вдруг говорит Цзинь Гуанъяо, и Хуайсан, отвлекшись от своей грусти, непонимающе оборачивается к нему. — Он достойный человек, тебе это известно ничуть не хуже, чем мне. Но на его долю выпало много испытаний, после которых его сердце… нет, вовсе не утратило чувствительности, просто закрылось от мира, пытаясь таким образом излечить нанесенные раны. Возможно, то, что тебе кажется равнодушием — не более, чем способ защититься. Ты могла бы попробовать изменить это. Он говорит об этом как о чем-то самом собой разумеющемся — интересно, был бы он так уверен, если б засыпал каждый вечер под проклятый гуцинь, проклятый Расспрос? Впрочем, Хуайсан больше не желает говорить об этом. Она отвечает что-то незначительное, для виду соглашаясь со всем, что говорит ее собеседник, и торопится повернуть назад. *** Ночью от дневного тепла не остается и следа. Лань Ванцзи снова играет; ворочаясь в постели, Хуайсан думает, что успела уже выучить эту мелодию наизусть до последней ноты. Только усади супругу Ханьгуан-цзюня за инструмент — и она сама исполнит Расспрос не хуже любого адепта. Это ли не благотворное влияние брака? Можно пустить умиленную слезу… И все же Цзинь Гуанъяо умудрился посеять в ее сердце семя сомнения, откуда теперь, стоило ей услышать знакомые звуки, проклюнулся росток жалости. Ослепленная своей тоской и разочарованиями, она не думала, каково приходится самому Лань Ванцзи, какая непрестанная боль, должно быть, движет им, заставляя еженощно обращаться к тому, кто не удостаивает его даже самым крошечным откликом. Может, он мучается от мысли, что мог бы спасти Вэй Усяня, просто сделал недостаточно — и от того больше не достоин ни тепла, ни любви? Может, он думает, что со смертью возлюбленного кончена и его собственная жизнь? Вздохнув, Хуайсан поднимается с постели. Спальня — ее безраздельное владение, Лань Ванцзи ни разу не переступал ее порога, ночуя в противоположной части дома; перед тем, как уйти к себе, он обычно играет на крыльце — там Хуайсан и находит его, дожидается, пока умолкнет гуцинь, приближается, садится рядом. — Господин, — негромко говорит она, все еще не веря до конца, что делает это. Лань Ванцзи по-прежнему сидит, опустив голову, смотрит на неподвижные, безмолвные струны. — Муж мой, — произносит Хуайсан тверже и решительней, — разве можно так? Он чуть слышно выдыхает, как будто принимая неизбежное. Смотрит на нее — без раздражения, без неприязни, вообще без какого-либо выражения, и от этого взгляда у Хуайсан по спине как будто проводят пригоршней ледяной крошки. Заставляя себя не обмереть от страха, она протягивает руку, касается ладони Лань Ванцзи, и он позволяет ей сжать свои пальцы, как будто и не ощутив прикосновения. — Я не могу страдать больше, — она наконец-то признается в этом: она не была создана для страдания, ее стихия — веселье, смех и самозабвенные удовольствия из тех, что в изобилии предлагает жизнь; все, что происходит сейчас — ужасная, чудовищная ошибка, и Хуайсан обязана ее исправить. — И не могу видеть, как страдаете вы. Может быть, я могу сделать что-нибудь для вас? Лань Ванцзи по-прежнему молчит, но в его молчании теперь — неуловимое, невысказанное напряжение. Он снова опускает голову, пытается высвободить руку — ускользает, утекает сквозь пальцы, и Хуайсан порывается не отпустить, обнять его, прижаться губами к плечу сквозь ткань одежд. Он действительно живой, из плоти и крови, такой же, как и любой другой человек, и от него исходит ровное тепло даже несмотря на то, что он невообразимо далек и заперт в своем несчастье; он вздрагивает, ощутив объятие, и Хуайсан, усмотрев в этом хороший знак, тянется к вороту его ханьфу — просто раскрыть, ослабить, а дальше будь что будет, — но он успевает схватить ее ладонь, не больно, но крепко, как в тиски, из которых не вырваться. — Нет. Одно-единственное слово — как ведро ледяной воды. Хуайсан настигает запоздалый страх — должно быть, она крепко его разозлила, а его силы с лихвой хватит, чтобы оттолкнуть ее и она отлетела прочь кубарем… правда, испугаться как следует она не успевает, ведь ничего страшного не происходит: Лань Ванцзи действительно отстраняет ее, но аккуратно, даже бережно, будто боясь разбить. — Не нужно, — произносит он глухо, вновь отворачиваясь; Хуайсан понимает, что лучше ей уйти, но обида оказывается сильнее чувства самосохранения. — Зачем ты женился, Лань Ванцзи? Она называет его на «ты», называет его по имени — какая теперь разница? Он не с ней. Ему все равно. Она может обращаться к нему, как ей вздумается. Она не ждет даже, что он ответит — но он отвечает, пусть и с таким видом, будто ему сложно произносить каждое слово: — Исполняю то, что велит глава ордена. Хуайсан не сдерживает смешок. — Что ж, Цзэу-цзюнь в этой истории прекрасно себя показал. Но ты же не думал, что он просто так это все затеял? Он наверняка ждет появления маленьких наследников Лань. Лань Ванцзи предпочитает сделать вид, будто произнесенные слова никак к нему не относятся. Он вновь смотрит на гуцинь, лежащий у него на коленях, хотя Хуайсан кажется, что вглядывается он в себя самого — в бездну, расколовшую его сердце, которое он не может, а может и не хочет, восстановить и собрать воедино. — Хороших снов, дорогой супруг, — говорит Хуайсан, поднимаясь. Удаляясь к себе, она нарочно громко хлопает дверьми. С крыльца не доносится ни звука.