Точка соприкосновения

В Облачных Глубинах встают засветло, и Хуайсан с трудом может приучить себя к новому распорядку — пьет утренний чай, сонно моргая, безучастно жует безвкусный завтрак — тушеные овощи и пресный, ноздреватый хлеб. Лань Ванцзи сидит рядом; эти полчаса, обычно следующие за пробуждением — вот то время, которое они обычно проводят вдвоем. Он быстро справился со своей порцией и просматривает утренние письма, но Хуайсан едва глядит на него, больше занятая тем, чтобы не позволить сну заново сморить себя, поэтому не сразу замечает, что одну из сложенных бумаг супруг, не раскрыв, протягивает ей. — Это для тебя. Встрепенувшись, она берет письмо. На нем имя Не Минцзюэ; запрещая себе бояться чего бы то ни было, Хуайсан торопится развернуть послание — и застывает, схваченная болью и ужасом. Нет, в письме не написано ничего пугающего — оно весьма обычно, содержит дежурные расспросы о самочувствии мэймэй и заверения, что в Нечистой Юдоли все идет своим чередом. Все дело в другом: Хуайсан с трудом узнает почерк брата — он никогда не был мастером каллиграфии, но его четкие, будто вырубленные иероглифы она не спутала бы ни с какими другими, — с трудом разбирает скособоченные, пестрящие ошибками символы, как будто выведенные рукой тяжело больного или сумасшедшего. Ее пальцы сжимают письмо с такой силой, что бумага не рвется только чудом. Дышать становится трудно, но Хуайсан, делая над собой усилие, поднимается из-за стола. — Прошу меня извинить, господин. Она не ждет, что Лань Ванцзи ответит — ей прекрасно известно, что он и бровью не поведет. Она бежит — правила Гусу Лань запрещают это, но сейчас Хуайсан с особенным чувством наплевала бы на каждое из трех тысяч, — держа в руке письмо, как неоспоримое доказательство преступления, чтобы найти Лань Сичэня, бесцеремонно ворваться к нему, задать прямой вопрос, от которого он как будто вовсе не желает уклониться. — Дагэ действительно чувствовал себя неважно последнюю неделю, — легко признается он, лишь мельком взглянув на письмо, которое Хуайсан бросила на стол прямо перед ним. — Но беспокоиться не о чем. Цзинь Гуанъяо специально прибыл в Цинхэ, чтобы помочь ему, едва узнав об ухудшении его состояния. Ты же знаешь, дорогая сестра, он играет дагэ «Песнь очищения сердца». Это лучшее лекарство из всех возможных. Не Минцзюэ уже намного лучше. — Почему никто не сказал мне? — упрямо спрашивает Хуайсан, хмурясь. — Я тоже хочу вернуться в Нечистую Юдоль. Я должна быть рядом со своим братом! Она готова то ли расплакаться, то ли причинить окружающей обстановке какое-нибудь разрушение. Это невозможно, нестерпимо — почему ей рассказывают обо всем последней? Пусть она никудышная неумеха, пусть от нее никакого толку, пусть ее с легкостью одолеет даже самый слабый призрак или злобный дух — но она имеет право знать, что происходит с дагэ. Он — единственный, кого она может назвать своим близким в этом огромном, недружелюбном мире; все остальные как будто желают ей добра, но откуда берется у нее мысль, что ее отправили сюда, в Облачные Глубины, лишь для того, чтобы разлучить с Не Минцзюэ? Чтобы она не мешала никому, чтобы не путалась под ногами? Мимолетная догадка похожа на горячечный бред, но выгнать ее из головы не так-то просто; Лань Сичэнь, конечно же, замечает все, и в голосе его прибавляется сочувственных ноток: — Сейчас в этом нет никакой нужды. Повторю: дагэ лучше. Когда я узнал обо всем, я тоже хотел немедленно отправиться к нему, но Цзинь Гуанъяо заверил меня, что сделал все возможное — и его усилия принесли плоды. Все будет в порядке, дорогая сестра. Совсем скоро мы все увидимся: в Ланьлине, на совете кланов… Он говорит, как и всегда, правильные, разумные вещи; почему Хуайсан так сложно поверить ему? Но переубедить его, когда он в чем-то уверен, сложнее, чем сдвинуть с места гору Тайшань — может, Хуайсан могла бы презреть его увещевания, поступить наперекор его воле, но как ей добраться до Нечистой Юдоли в одиночестве? Она так и не овладела искусством полета; дорога верхом займет не один день. Действительно, лучше прислушаться к мудрым словам Цзэу-цзюня, дождаться совета в Башне Золотого Карпа и там поговорить с Не Минцзюэ с глазу на глаз — пусть он позволит ей оставить нелюбящего, нелюбимого мужа, позволит вернуться домой, позволит быть рядом с ним. Тогда все наладится, все обязательно станет как было — и Хуайсан наконец-то вырвется из мертвой хватки своей и чужой беды. — Ты прав, эргэ, — произносит она, забирая злосчастное письмо. — Лучше дождаться совета. Я уверена, дагэ прибудет туда в добром здравии. Мятеж подавлен — Лань Сичэню это не стоило больших трудов. На его лице появляется облегченная улыбка. — Разумеется, дорогая сестра. Иначе не может быть. После ужина Хуайсан прячет письмо Не Минцзюэ в одной из своих шкатулок — и пишет безликий, дежурный, совсем обыкновенный ответ. На крыльце гуцинь Лань Ванцзи снова поет о своей одинокой мольбе. *** Прибывших адептов Гусу Лань Цзинь Гуанъяо встречает лично — бросается к ним, едва они заканчивают подъем по лестнице и переступают порог. По одному выражению его лица, по тому, как тревожно изгибаются его губы, Хуайсан догадывается, что за внешней приветливостью он прячет нешуточное волнение, и этого хватает ей, чтобы вокруг ее сердца обвился невидимый холодный змей. Она торопливо оглядывается: зал полон людей, в разноцветной, беспокойной толпе можно различить одежды Юньмэн Цзян, Молин Су, множества других, более или менее значительных орденов, но нигде не видно ни одного серо-зеленого пятна, ни одного вышитого зверя Цинхэ. Лань Сичэнь отвлекается ненадолго, чтобы обменяться приветствиями с Цзинь Гуаншанем, и Хуайсан пользуется моментом, чтобы отвести Цзинь Гуанъяо в сторону, заглянуть ему в глаза, спросить без обиняков: — Где мой брат? — С ним все в порядке, — отвечает Цзинь Гуанъяо слишком поспешно, чтобы Хуайсан поверила ему. — Сегодня он прислал письмо. Он прибудет сюда в течение следующих дней. Недавно с ним случился тяжелый приступ, ему нужно чуть больше времени, чтобы собраться с силами. — Почему, — Хуайсан сдавливает в кулаке сложенный веер, старается не обращать внимания на то, как слабеют колени, — почему мне ни о чем не говорили? Я узнала о том, что ему стало хуже, по одной только случайности! Цзинь Гуанъяо покаянно опускает взгляд, произносит глухо, надтреснуто: — Моя вина. Только моя. Я не сразу понял, что происходит с Не Минцзюэ — и потому не придал этому достаточного значения. А потом, когда стало ясно, что ему нужна немедленная помощь… я не хотел доставлять тебе излишнее беспокойство. Сам дагэ, я уверен, не хотел бы этого — для твоего же блага. Хуайсан ничего не отвечает — к чему? Все они — и Цзинь Гуанъяо, и Лань Сичэнь, и даже дагэ, — осведомлены о ее благе, похоже, куда лучше нее самой. Она едва выслушивает набившие оскомину заверения, что все будет в порядке — торопится распрощаться и уйти, подальше от тех, кто давно окружают ее, но сейчас все сильнее и сильнее напоминают ей незнакомцев. Цзинь Гуанъяо провожает ее скорбным молчанием; более никто не пытается удержать ее, и она находит убежище в саду — в тени деревьев и разросшихся, дурманисто пахнущих цветочных кустов можно собраться с мыслями, чуть передохнуть от шума и многолюдья. Все же жизнь в Гусу Лань повлияла на Хуайсан, сколь она ни пыталась противиться этому — после месяцев, проведенных в тиши Облачных Глубин, пребывать в громогласном и пестром обществе в Башне Золотого Карпа непривычно и утомительно. Если бы только дагэ был здесь — все наверняка было бы по-другому! Не оставляемая мыслями о нем, Хуайсан удаляется все дальше и дальше от Башни, нарочно выбирая самые безлюдные тропинки — и замирает на месте, когда до ее ушей долетает, скользнув сквозь ветви ив, пронзительная, переливчатая мелодия флейты. Играют весьма недурно — даже Хуайсан, обделенная большими музыкальными способностями, может признать это. Движимая любопытством, она идет на звук — и, завидев того, кто играет, еле успевает сдержать изумленный вскрик. Это просто мимолетная иллюзия, обман зрения, который становится очевидным почти тут же, когда музыкант, заслышав шаги, торопится обернуться, но одно бесконечное мгновение Хуайсан уверена, что видит перед собой Вэй Усяня — не Старейшину Илин, наводящего ужас на всех, кому не повезло оказаться у него на пути, а непоседливого, неистощимого на выдумки мальчишку, с которым она сдружилась как-то давно, в другой жизни, не исковерканной потерями и горем. У юноши в одеяниях Ланьлин Цзинь, который сидит на траве, поднеся к губам флейту и разложив перед собою ноты, действительно есть с ним что-то общее — форма лица, разрез глаз, манера укладывать волосы, — но это сходство еле уловимое, тающее прямо на глазах. Впрочем, Хуайсан не сразу может справиться со своим ошеломлением, а юноша, едва заметив ее, явно намеревается бежать. — Прошу прощения, госпожа, — бормочет он, пытаясь быстро прибрать свои записи, но неловко выпуская из рук то одну, то другую, — я не желал никого беспокоить… — Нет, постойте, — Хуайсан делает шаг вперед, поднимает руку в предупреждающем жесте, — позвольте, это я нарушила ваше уединение и должна извиниться. — Не стоит, — юноша выглядит испуганным, путается в словах, нервно сглатывает, прежде чем продолжить говорить. — Только… прошу, не говорите ничего главе Цзинь. Он будет очень недоволен, если узнает… — Вы можете рассчитывать на мое молчание, — обещает ему Хуайсан, гадая, а не лишится ли этот странный малый от страха чувств прямо перед ней. — Как вас зовут? Ее слова производят на юношу кое-какое действие: по крайней мере, тот уже не трясется всем телом и даже может изобразить поклон. — Мо Сюаньюй, госпожа. Я обучаюсь в ордене Ланьлин Цзинь уже год. — Вот как? — приличия требуют назваться в ответ, но Хуайсан не может заставить себя сделать это — произнести чужую фамилию, которую ей навязали, всучили силой, взвалили на плечи, как немыслимо тяжкий груз. — И вы практикуетесь отдельно от всех? Но почему? Мо Сюаньюй подавленно молчит. Тогда Хуайсан поднимает с земли одну из выпавших у него бумаг — он не решается помешать ей, только краснеет до кончиков ушей, — быстро пробегает по ней глазами. Она мало что понимает в заклинательстве — самосовершенствование никогда не было ее стезей, — но и ее небольшого знания хватает, чтобы понять, почему несчастный адепт впал в такой ужас, поняв, что оказался застигнут. — Должно быть, вы изрядно смелы, — произносит она со вздохом, возвращая бумагу владельцу; Мо Сюаньюй забирает ее осторожно, держась за самый край. — Изучать практики Темного пути здесь, еще и после всего, что произошло со Старейшиной Илин… — Я думаю, что многое из того, что говорят о Старейшине Илин, продиктовано предубеждениями или непониманием, — тихо возражает Мо Сюаньюй; видимо, отсутствие открытой враждебности со стороны Хуайсан несколько воодушевило его. — Его любят называть чудовищем, но я… не думаю, что он был таким на самом деле. Он удивительно очарователен в своей почти ребяческой искренности, и Хуайсан ловит себя на том, что улыбается ему — в кои-то веки не фальшивой, наигранной или вымученной улыбкой. — Действительно? Каким же он был по-вашему, господин Мо? — Я думаю… — Мо Сюаньюй глубоко вдыхает; он все еще до крайности смущен, но голос его звучит все тверже и тверже. — Я думаю, он был очень умен и храбр. Не боялся заглянуть за рамки того, что считают дозволенным. Не боялся придумывать новое. Не боялся быть тем, кем был. Хуайсан кажется, что если она закроет глаза — вновь услышит рядом с собой отчаянный, тщетный зов Расспроса. Эта мелодия въелась в нее, отравила хуже любого проклятия; даже воспоминания о Вэй Усяне уже не так ярки, да и самого Вэй Усяня больше нет — есть только безмолвная тень мертвеца, что утянул за собой в смерть ее мужа. — Должно быть, вы правы, — произносит она, справляясь с подступающей горечью. — Я ведь когда-то знала его. Мы вместе обучались в Облачных Глубинах, когда были… почти детьми. Тогда у него не было ничего общего с тем, что рассказывают о нем сейчас. — Правда? — глаза Мо Сюаньюя вспыхивают неверием и восторгом. — О, если бы вы… если бы госпожа была так любезна, чтобы рассказать мне… Тень исчезает. Хуайсан вновь видит перед собой живого, знакомого ей Вэй Усяня — его ухмылку, с которой он ставил на стол тайком пронесенную в Облачные Глубины «Улыбку императора», его беспечный смех и искрящиеся глаза. Желал бы он стать для кого-то мертвым божком, которому приносят бесконечные бесполезные жертвы? Желал бы, чтобы по нему скорбели так самозабвенно и исступленно? — В этом нет ничего сложного, — мягко отвечает Хуайсан, глядя на то, как освещается после ее слов лицо Мо Сюаньюя. — Конечно, я расскажу. Пусть это звучит странно, но она чувствует себя так, будто собирается восстановить некую попранную справедливость. Если Вэй Усянь продолжает преследовать ее — пусть хоть для кого-то он будет живым, а не мертвым. *** — Мы могли бы поговорить о нем. Проходит два дня. Дагэ присылает еще одно письмо, обещает прибыть завтра, и это наполняет душу Хуайсан радостью, смывает остатки тревоги, которая и без того оказалась подточена встречами с Мо Сюаньюем. Хуайсан успела уже позабыть, как приятны легкие приятельские беседы, в которых не надо взвешивать каждое слово, кем-то притворяться и что-то изображать: они встречаются все там же, в саду, вдали от чужих глаз, чтобы избежать кривотолков, и болтают обо всем подряд, беззаботно смеются, иногда Мо Сюаньюй играет ей — неуверенно, подчас неумело, но его мелодии пробуждают в ней былую мечтательность, уносят ее воображение в размышления о другой, наполненной счастьем жизни, которая могла бы случиться с ней — и от которой она по роковой случайности или по чьей-то злой воле оказалась навеки отрезана. Хуайсан ждет, жаждет этих потаенных минут, как передышки посреди долгого боя; Лань Ванцзи вовсе не замечает ни ее отсутствия, ни перемен в ее настроении — ей стоило бы оставить его в покое, но она зачем-то предпринимает еще одну попытку подступиться к нему. — О Вэй Усяне, — произносит она, когда ответное молчание затягивается. — Я ведь тоже знала его. Ничуть не хуже, чем ты. Он медленно поднимает на нее глаза, будто с трудом осознавая услышанное. Затем размыкает губы, откликается своим обычным бесстрастным тоном: — Не нужно. — Почему? — Хуайсан охвачена каким-то обреченным азартом: или она добьется успеха, или будет перейдена некая последняя грань, случится что-то, что нельзя уже будет исправить. — Разве тебе этого не хочется? Мы с ним, например, часто о тебе говорили. Лань Ванцзи не меняется в лице, но Хуайсан замечает, как на щеках его проступают розоватые полосы. Интересно, что он чувствует сейчас? Досаду? Уязвленность? А способен ли он вообще что-то чувствовать? — Не нужно, — повторяет он и отворачивается. Это точка в беседе, пропасть, через которую не докричаться, хоть голос себе сорви. Хуайсан обжигает обидой, будто пощечиной — так же резко и болезненно, как в первый раз, в неслучившуюся брачную ночь. — Вот так ты его и потерял, — выговаривает она с отвращением. — Он-то за тобой ходил, как приклеенный. Если бы ты хоть попробовал шагнуть ему навстречу — он бы был от тебя без ума. А ты все молчал и ждал неизвестно чего. Что, каково тебе теперь, когда он молчит? Лань Ванцзи остается недвижим, но его бледные, изящные ладони тут же сжимаются в кулаки. Хуайсан усмехается. Жаль, что Ханьгуан-цзюня об этом не предупредили, но она не хуже него умеет быть невыносимой. — Доброй ночи, дорогой супруг, — говорит она и покидает отведенные им покои. Оставаться в его обществе сейчас сродни тому, чтобы удавиться; лучше уж побродить по пустеющим к ночи коридорам, перебрать в памяти все, что произошло за последние месяцы, преисполниться мрачного, разящего ожесточения — и решиться. — Может ли эта недостойная быть чем-то полезной госпоже? — служанка, направлявшаяся Хуайсан навстречу, тут же замечает ее короткий жест и торопится приблизиться, склониться в подобострастном поклоне. Хуайсан состраивает на лице страдальческое выражение, обмахивается веером, будто ей вот-вот станет дурно. — Да, да, я… я всеми брошена и покинута, это ужасно, мне нужна помощь… — Все, чего пожелает госпожа, — бормочет служанка в ответ, и Хуайсан быстро, чтобы не дать себе передумать, выдергивает из волос, вкладывает ей в ладонь украшенную сапфиром заколку. — Ты знаешь молодого господина Мо? Передай ему, что кое-кто хотел бы встретиться с ним. Прямо сейчас. На обычном месте. Моментально спрятав в рукаве добычу, служанка кивает и испаряется. Хуайсан остается одна, потерянная в сгустившихся сумерках. Пусть. Пусть так. Если это — безумие, то быть сумасшедшей — единственный выход. *** Мо Сюаньюй целует ее жадно и беспорядочно, обнимает тонкими горячими руками, раскрывает на ней одежды. Хуайсан тянется навстречу его ласкам, подставляет его губам грудь и шею, нетерпеливо выгибается, безмолвно призывая не медлить, пропуская его в свое тело. Это совсем не так больно, как говорили тетушки — Хуайсан на миг давится воздухом, крепче стискивает зубы, но Мо Сюаньюй ласков и осторожен, он шепчет ей то «госпожа», то «А-Сан», и удовольствие, поначалу смутное и отдаленное, понемногу берет верх над ними обоими. Они делают это там же, в саду, на земле, на которую Мо Сюаньюй едва успел постелить собственное ханьфу — в свете луны все видится черно-белым, и разгоряченную кожу обдает прохладой, и вновь возвращаются обманы, и истинный любовник Хуайсан — тот, кто давно погиб, но вернулся к жизни на эту непостижимую ночь. — Ты… — когда все заканчивается, Мо Сюаньюй ложится рядом, но ненадолго — приподнимается на локте, снова тянется за поцелуем. — Клянусь, я никогда… Хуайсан прижимает к его губам кончики пальцев. У нее пересохло в горле, между ног немного саднит. Нужно возвращаться; при мысли о Лань Ванцзи она отчего-то ощущает не мстительное злорадство, а остраненное, едва брезгливое опустошение. Она шевелится, пытается подняться. У Мо Сюаньюя вырывается изумленный вздох. — Но как… Хуайсан переводит взгляд вниз. Расцветшее на ткани пятно крови видно даже в полутьме. — Но как, — растерянно повторяет Мо Сюаньюй, вглядываясь в нее; должно быть, Хуайсан позволяет слишком многому отразиться на своем лице, потому что не успевает ни отпрянуть, ни даже сказать хоть слово в объяснение — Мо Сюаньюй снова обнимает ее, так крепко, будто действительно надеется защитить, и целует в висок. — Ты несчастлива с ним, — Хуайсан закрывает глаза, и ей кажется, что это ночь шепчет ей его голосом, — да? То, что он говорит — безжалостный удар; Хуайсан сотрясается всем телом в его руках, и он продолжает — должно быть, ему невдомек, что каждое его слово звучит для нее мучительнее предыдущего: — Давай уйдем. Убежим. К гуям и этот орден, и все их заклинательство. Я здесь все равно как чужой. В мире полно других вещей. Хороших. Правильных. Он не лжет, не рисуется, пытаясь произвести на нее впечатление, и это самое страшное. Хуайсан может ответить «да», и уже завтра они будут далеко отсюда, а послезавтра — еще дальше, и даже если кому-то придет в голову их искать, то эти поиски будут задачей не из простых. Что это — шанс или насмешка судьбы? Хуайсан воскрешает в памяти непроницаемое лицо Лань Ванцзи, заботливую улыбку Цзинь Гуанъяо, встревоженный взгляд Лань Сичэня — а потом перед ее мысленным взором возникает побледневшее, осунувшееся лицо дагэ, проклятое письмо, которое писал будто не он, а кто-то, решивший жестоко и зло над ним подшутить. Хуайсан вздыхает и отстраняется. Это все зашло слишком далеко. — А-Юй, — говорит она с шутливым укором, — ты просишь от меня невозможного. Мо Сюаньюй, конечно, потрясен. Ей даже жаль все его разбитые надежды. — Но я же… — Не нужно, — произносит она, и он умолкает, будто ему на грудь положили тяжелый камень. — Нам лучше вернуться. Мо Сюаньюй больше не спорит. Помогает одеться, провожает до Башни, лишь напоследок, перед тем, как они оказываются там, где их могут заметить, до боли стискивает ее руку. Хуайсан улыбается ему печально и нежно. — Доброй ночи, господин Мо. Мо Сюаньюй кланяется с явным усилием. — Доброй ночи, госпожа Лань. И все же, размышляет Хуайсан, поднимаясь по широкой лестнице, у этого малого больше общего с Цзинь Гуанъяо, чем он может предположить. По крайней мере, она не знает более никого, кто, даже пребывая в полном душевном раздрае, смог бы подобрать единственное слово, которое могло уколоть ее столь болезненно и безошибочно.