Точка соприкосновения

Становятся ли они с Лань Ванцзи близки, как подобает супругам? Нет. Но они не позволяют друг другу пропасть. Он больше не оставляет Хуайсан одну на весь день — приходит в перерывах между своими занятиями, чтобы разделить с ней обед или прогуляться, если стоит хорошая погода. Собеседник из него все еще никудышный, но это и не беда: Хуайсан деликатно опирается о его руку, пока они спускаются по склону вдоль сияющего на солнце ручья, и либо говорит за двоих, либо молчит вместе с ним, думая о своем. Иногда они с супругом покидают Облачные Глубины, чтобы навестить город; в один из таких дней, когда пасмурное дыхание осени понемногу пропитывает небо и воздух, первые листья облетают с деревьев, а горожане толпятся на ярмарке, торопясь пополнить свои запасы перед грядущей зимой, Хуайсан виснет на локте Лань Ванцзи и хитро подмигивает ему: — А знаешь, я ведь говорила сегодня с Цзэу-цзюнем. Сказала ему, что мы собираемся провести весь день вместе и можем вернуться засветло. Поэтому никто ничего не скажет нам, даже если мы пропадем на всю ночь. — На всю ночь? — переспрашивает Лань Ванцзи со своим обычным спокойствием. — Что мы будем делать всю ночь? Хуайсан улыбается широко и предвкушающе, а потом кивает в сторону трактира: — Неуместный вопрос, дорогой супруг. Конечно же, мы будем пить! Он замедляет шаг, почти останавливается на мгновение, и Хуайсан думает поначалу, что совершила ошибку: нечто неясное, темное мечется в его взгляде — тень воспоминания, которое Лань Ванцзи старается подавить. Но она не успевает ни спросить у него, что не так, ни привести извинения: когда супруг поворачивает голову, чтобы посмотреть на нее, его лицо по-прежнему ничего не выражает, только в уголках губ можно заметить слабый отголосок улыбки. — Хорошо. Они снимают комнату в гостинице, чтобы скрыться от посторонних глаз, и заказывают ужин и несколько кувшинов вина; Хуайсан щедро доплачивает сверху, дабы хозяин не вздумал очернять репутацию Ханьгуан-цзюня глупыми сплетнями о том, что тот предается пьянству и обжорству втайне от собственного ордена. Тем более, Лань Ванцзи и впрямь почти не ест и не пьет, будто не высятся перед ним блюда и не стоит наполненная чаша; Хуайсан, в отличие от него, не стесняется и налегает на все, что им принесли, выпивает почти кувшин «Улыбки императора» и нацеливается на второй. — Ну что ты, муж мой, — замечает она с укоризной, убедившись, что Лань Ванцзи не сделал и глотка, — выпей со мной. У вина много полезных свойств, но главное из них — оно облегчает боль… Это и правда, и ложь одновременно: не придумали и не придумают того напитка, который позволил бы Хуайсан забыть о ее потере, не носить более в своем сердце пустоту, как от проникающего удара. Со смертью Не Минцзюэ в ней самой что-то постепенно умирает — а может, умирает она сама, глупая девчонка, уверенная, что дагэ сумеет защитить ее от всего. Дагэ даже себя не защитил — эта мысль тяжело клокочет в горле, и Хуайсан торопится запить ее, осушая чашу до дна. — Ну что, Лань Ванцзи, — подначивает она, хоть выговаривать слова ей дается все сложней и сложней, — ты будешь пить? И он выпивает — так же, как и она, опрокинув вино в себя резким, рубленым движением. А потом засыпает почти сразу, облокотившись о стол — Хуайсан смотрит на него и не может в это поверить. — Ох, дорогой супруг, — полупьяно смеется она, рискнув толкнуть Лань Ванцзи в плечо и убедившись, что он действительно спит, а не решил над ней подшутить на свой неповторимый лад, — теперь я понимаю, почему ты держишься от выпивки подальше. И ведь даже не рассказать никому, не поверят… Думать нечего о том, чтобы помочь Лань Ванцзи перебраться на кровать — если бы Хуайсан приложила все силы, ей едва бы удалось даже приподнять его. Застывший в своей безмятежности, он выглядит сейчас удивительно беззащитным; Хуайсан смотрит на него, и ее переполняет странная, щемящая, почти забытая ею нежность. — Надеюсь, ты видишь счастливый сон, — бормочет она, бережно отводя в сторону волосы, упавшие ему на лицо; Лань Ванцзи как будто ничего не чувствует, но стоит ей убрать руку — слепо тянется за ней, как ребенок. Хуайсан поддерживает его, чтобы он не упал, укладывает его голову себе на колени, и он шевелится, с усилием размыкает губы, и в этот момент ей кажется, что он сейчас скажет ей «Вэй Ин» — и этим, должно быть, снова все уничтожит. Но Лань Ванцзи не говорит этого. Он говорит совсем другое. — Он был так близко. Я держал его в своих руках. Думал — спасу, даже ценой жизни. Но он умер. А я нет. В груди у Хуайсан ворочаются жернова, перемалывающее в труху все, что она могла бы сказать — сочувственное, но ничего не меняющее и от того совершенно бессмысленное. Больше никто их них не говорит ни слова тем вечером, да больше ничего толком и не происходит — Лань Ванцзи все же находит в себе силы, чтобы дойти до кровати, и они засыпают рядом, одетые, одномоментно сморенные винными парами. Ночь проходит в плену пьяных, тревожных снов; утром Лань Ванцзи и Хуайсан возвращаются в Облачные Глубины, так не перемолвившись о прошедшем вечере и словом. Лань Ванцзи выглядит еще более отстраненным, чем прежде; Хуайсан уныло размышляет, что умудрилась свести в ничто предыдущие свои усилия, что супругу, верно же, невыносимо стыдно и от того он снова сбежит, закроется в себе на сотни засовов — и вдруг он останавливает ее, резко, будто почуяв впереди врага. — Что тако… — она осекается, будто из груди ее разом выбили воздух, потому что Лань Ванцзи берет ее запястье, достает из ее пальцев веер, а затем наклоняется — ему для этого, если учесть их немалую разницу в росте, приходится согнуться почти пополам, — пока его голова не замирает напротив ее ладони. Больше он ничего не делает, не издает ни звука — но Хуайсан понимает его и так. — О, муж мой, — тихо смеется она, следуя его немому приглашению, касаясь его волос так же, как сделала это вчера, — теперь ты видишь, в супружестве есть свои преимущества! Он отвечает не сразу. Ловит ее прикосновения, будто до конца в них не веря, а потом, медленно выпрямившись, произносит что-то очень странное: — Это ты, — и добавляет с неожиданной теплотой, от которой сердце Хуайсан пропускает пару ударов. — Спасибо. Он по-прежнему играет Расспрос по вечерам, но Хуайсан больше не злится на него за это. Вэй Усянь так же молчит; Хуайсан решается попросить супруга воззвать для нее к духу Не Минцзюэ и, к собственному изумлению, тоже слышит в ответ лишь непоколебимую тишину. — Не может быть, — она шепчет, потому что способность говорить внятно изменила ей. — Скажи ему… скажи, что если он чувствует стыд и вину за то, что мог навредить мне — я вовсе не держу зла. Что он нужен мне сейчас больше всего на свете. Негромкие, ласкающие слух звуки, что исторгает Лань Ванцзи из своего гуциня, бесплодно растворяются в воздухе. Ничего. — Не может быть, — повторяет Хуайсан беспомощно, пряча лицо в ладонях. Она не может поверить — да и кто бы на ее месте поверил, будучи в здравом уме? Лань Ванцзи пытается дозваться до Не Минцзюэ еще несколько вечеров подряд, но ему не удается — и тогда в душу Хуайсан прокрадываются, отравляя ее, превращая ее в кого-то иного, первые зыбкие подозрения. Она легко может представить обиду и упрямство Вэй Усяня, решившего не отзываться на зовущий его Расспрос из-за того, что произошло когда-то между ним и Вторым Нефритом; но чтобы Не Минцзюэ, заботившийся о Хуайсан всю ее жизнь, не приходил, если она звала его? Он всегда был рядом, был с ней, никогда бы не бросил ее — на осознании этого ее собственный маленький мир покоился долгие годы. Даже сраженный искажением ци, он узнал ее, не решился ударить сразу — и это дало Лань Ванцзи возможность ее спасти. Что же случилось теперь? Не нужно раздумывать долго, чтобы понять: если Не Минцзюэ не откликается — с ним случилась беда. Хуайсан ни с кем не говорит об этом, но напряженно думает целыми днями, ворошит свою память, вытаскивает из нее сущие мелочи, которые прежде казались ей ничего не значащими. Временное управление Цинхэ Не взяли на себя старейшины, ведь прямых наследников у дагэ не осталось; конечно, он намеревался жениться, но полагал, что у него будет больше времени — и многие целители говорили о том же самом. Была ли его внезапная смерть случайной? Не было ли в ней злого умысла? Одна эта догадка заставляет Хуайсан холодеть — ей начинает казаться, что за ней следит, не отрываясь, чей-то зоркий и вездесущий взгляд. Взгляд того, кто был так безжалостен к дагэ, а теперь примеривается, не обречь ли на подобную участь ее саму. Возможно ли такое? Может, нет никакой угрозы — просто горе сводит Хуайсан с ума так же, как Не Минцзюэ свела с ума его ярость? А если нет? Хуайсан запутывается в своих сомнениях, как в паутине, но не показывает их никому — только спит дурным, прерывистым сном, и просыпается будто в судороге, до боли стискивая кулаки. Глупости? На что она способна, не умеющая защититься, оторванная от дома, лишившаяся брата? Любой, кто знает ее, так или иначе, прямо или туманно-вежливо, ответил бы «ни на что» и был бы прав совершенно — но не в этой ли известной всем слабости может крыться ее главная сила? Зима уже добралась до Облачных Глубин, и крыши домов, дорожки, горные склоны укутаны в снег, как в одеяло. Хуайсан, недолюбливая холод, предпочитает больше времени проводить в доме за чтением или рисованием. Лань Сичэнь говорит, что картины, выходящие из-под ее пера, завораживают глаз и душу; Хуайсан смущенно улыбается и отвечает, что эргэ слишком высоко оценивает ее способности. Она старается не делать сюжеты изображаемого слишком красноречивыми, хотя истинное ее настроение дает о себе знать то в одной, то в другой детали: в летящей стае журавлей один падает, сбитый стрелой, попавшей ему прямо в шею; деревья, обрамляющие цветущий пейзаж — высохшие, хищные, словно сцепившиеся в смертельной схватке; речные волны, в которых плещется отражение солнца — угрожающие, угловатые, будто готовые вот-вот преобразиться в демоническую маску. Эти «огрехи» Хуайсан вырисовывает с особенным, почти злорадным наслаждением, и ей чудится в такие минуты, что в ней самой занимается и пляшет какое-то темное пламя. — Жена. Лань Ванзци начал называть ее так совсем недавно, и Хуайсан все еще непривычно слышать подобное обращение. Он приближается, как и всегда, бесшумно; она откладывает кисть, чтобы подняться и поприветствовать его. — Пришел сказать, — произносит Лань Ванцзи, чуть наклоняя голову, — отбываю на несколько дней. Дела ордена. — О… — тянет Хуайсан, не скрывая охватившей ее растерянности. Со дня гибели Не Минцзюэ прошел не один месяц, и за это время она успела привыкнуть к присутствию Лань Ванцзи — молчаливому, иногда незримому, но неотступному. Конечно, нет ничего необычного в его отлучке, но Хуайсан думает о днях, которые ей придется провести без него, с тоской, которой она едва бы ожидала от себя в первые недели после свадьбы. — Хочу кое о чем попросить, — говорит Лань Ванцзи, будто угадав ее настроение — а может, ей чудится, что в его голосе слышно беспокойство. — Если не затруднит. — Все, что будет угодно дорогому супругу, — отвечает Хуайсан с непреходящим изумлением. Раньше муж не обращался к ней с просьбами; да и что она могла бы сделать для него, одного из самых умелых заклинателей всего цзяньху? Наверное, нет в мире ничего, с чем не справился бы Ханьгуан-цзюнь — и тем не менее сейчас он выглядит неловко и опасливо, будто совсем не уверен в успехе своей затеи. — Лань Юань, — негромко зовет он, и тут же Хуайсан видит, что супруг пришел к ней не один. Из-за ноги его выглядывает, одетый также в белое и от того не заметный с первого взгляда, мальчонка лет пяти-шести — услышав свое имя, он стесненно делает шаг вперед, устремляет на Хуайсан боязливый и вместе с тем любопытствующий взгляд. — Госпожа… Он пытается церемонно поприветствовать ее, сложив крохотные руки, и Хуайсан с улыбкой отвечает на его поклон. — Приветствую молодого господина. Мальчишка смешно краснеет и тоже пытается улыбнуться; Лань Ванцзи, глядя на них, говорит с чуть меньшим напряжением: — Он очень ко мне привязан. Пока меня не будет здесь, лучше за ним присмотреть. Привязан? Интересно. Маленьких детей в Гусу Лань немало, но Хуайсан впервые видит, чтобы Лань Ванцзи выделял меж них кого-то одного. О том, что это его собственный ребенок, она не может думать без смеха; однако, появление этого мальчишки здесь не случайно — за ним стоит какая-то история, тайна, которую Лань Ванцзи, должно быть, стойко оберегает уже не один год. — Нет ничего проще, дорогой супруг, — отвечает Хуайсан и подходит к Лань Ванцзи ближе, проводит по его плечу ладонью. — Мы с Лань Юанем обязательно станем друзьями. А ты… ты расскажешь мне, кто он такой? Тревога вновь возвращается в его взгляд, и он вздрагивает, будто его застали врасплох, но Хуайсан не прерывает прикосновения — бережно ведет рукой по его груди, успокаивая, увещевая: если уж решил открыться мне — сделай это полностью. Лань Ванцзи ловит ее ладонь. Нет, не сбрасывает, как она опасается в первый миг — крепко сжимает, будто заранее прося о прощении. — Я расскажу, — выговаривает он, вздыхая. — Когда вернусь. — Тогда возвращайся скорее, — ласково откликается Хуайсан. — Жена будет ждать тебя. Да, он расскажет: Ханьгуан-цзюнь не нарушит данного слова, и пара-тройка лишних дней ничего не изменит. Провожая его, Хуайсан чувствует себя полководцем, одержавшим победу; Лань Юань тихо дожидается ее у стола, на котором разложены в беспорядке кисти, бумаги, чернильница, и косится в их сторону с интересом, но не пытается тронуть даже пальцем. Хуайсан только вздыхает, вспоминая себя саму в его возрасте: стоило бы только взрослым отвернуться, и незаконченной картине очень быстро пришел бы весьма печальный конец… — Ты уже пробовал рисовать? — спрашивает она, извлекая из-под листов с набросками последний оставшийся чистый. — Нет, — живо откликается ее маленький собеседник. Хуайсан посылает ему мягкую улыбку, совсем немного окрашенную печалью. — Ханьгуан-цзюнь хочет, чтобы мы с тобой подружились. Только вот со мной очень скучно. Совсем не как с ним — летать я не умею, да и биться на мечах тоже. Даже на гуцине не играю. Только сижу здесь, рисую и иногда плачу. Вот и все. Она манит Лань Юаня к себе, и он подходит, устраивается рядом с ней за столом, осторожно берет протянутую ей кисть. — Ханьгуан-цзюнь тоже иногда плачет, — вырывается у него чуть слышно, — когда думает, что я не смотрю. Хуайсан думает, что, когда Лань Ванцзи вернется, она потянется поцеловать его — и может так случиться, что он поцелует ее в ответ, и хоть на миг, но отступят гнетущие сумасшедшие тени, что рвут их на части, как разрывала Не Минцзюэ его болезнь, а Вэй Усяня — его мертвецы. — Ну вот, видишь, — произносит она умиротворенно, направляя руку Лань Юаня, чтобы он безбоязненно провел на листе первую неровную черту, — кое-где мы с Ханьгуан-цзюнем сходимся.