Точка соприкосновения

Дагэ приезжает на следующее утро, и у Цзинь Гуанъяо каким-то образом получается добраться до него раньше Хуайсан, увести куда-то в дальние залы для разговора, а потом играть ему «Песнь очищения сердца». Хуайсан изнывает у закрытых дверей, нервно перекладывая веер из ладони в ладонь. Сколько месяцев она не видела Не Минцзюэ? Раньше они не разлучались так надолго — даже во время войны она находила способ увидеться с ним, лично убедиться, что он жив и здоров, а он, хоть и встречал ее появления недовольным ворчанием, выговаривал «Нечего тебе здесь делать», но сносил все проявления ее заботы. Те дни пахли лошадиным потом, железом и огнем; Хуайсан терялась в них, захлебывалась своими тревогами, находила неожиданное успокоение в обществе Цзян Янъли — та почти постоянно находилась в военном лагере, точно так же движимая беспокойством о братьях: Цзян Чэне, вынужденном взять на себя командование в столь юном возрасте, и Вэй Усяне, которого все считали погибшим, пока он не появился как-то раз словно из ниоткуда, непривычно мрачный и молчаливый, превратившийся в темное, изломанное отражение себя прежнего. Цзян Янъли мертва. Вэй Усянь тоже мертв. Не Минцзюэ не может умереть. Если мир каким-то образом может допустить это — тогда сама Хуайсан не допустит. Мелодия гуциня стихает. Затем двери раскрываются, и из них выходит Цзинь Гуанъяо. При виде Хуайсан его глаза расширяются — он явно не ожидал увидеть ее здесь. — Я к дагэ, — бросает ему она, делая шаг вперед. — Как он? — Лучше, — обещает Цзинь Гуанъяо, и у Хуайсан на минуту отлегает от сердца. — Он спрашивал о тебе. Он будет рад тебя видеть. Не Минцзюэ, похоже, и правда рад, но Хуайсан хочется расплакаться при первом же взгляде на его посеревшее, изможденное лицо. Проклятая болезнь ест поедом его силы; как он только держится? Наверное, на одной своей воле, которой ему всегда было не занимать. Не Минцзюэ сделан из крепчайшего металла — он ничему не позволит себя сломить, и Хуайсан держится за эту мысль, за последнюю свою надежду. — Хорошо выглядишь, — замечает он, оглядев ее с ног до головы. Задерживается взглядом на ленте, стягивающей ее голову — не хуже ошейника и туго натянутой привязи. Хуайсан до сих пор не может привыкнуть к ней, а сейчас ей и вовсе хочется сорвать ее и выбросить в окно. — Как ты себя чувствуешь? — спрашивает она осторожно, подступаясь к Не Минцзюэ; он позволяет ей накрыть его ладонь своей, но лицо его при этом застывает, а меж бровей залегает суровая складка. На него это не похоже — раньше он не избегал прикосновений… впору начать думать, что это Хуайсан тяжело больна, раз и брат, и супруг сторонятся ее, как прокаженной. — Все хорошо, — обрубает он, явно надеясь пресечь дальнейшие расспросы. Хуайсан качает головой. Цзинь Гуанъяо ничего не стоит солгать, не моргнув глазом; у Лань Сичэня врать получается из рук вон плохо; у Не Минцзюэ не получается вообще. Ему не стоило и пытаться — уж точно не с ней, знающей его, как никто другой. — Дагэ, — произносит она вкрадчиво, стараясь сохранять в голосе спокойствие — хоть чему-то должна была научить ее жизнь в оковах бесконечных правил? — Я знаю, с тобой недавно случился тяжелый приступ… Не Минцзюэ высвобождает руку. Глаза его темнеют, будто в них собираются тучи и мечутся первые отблески приближающейся грозы. — Это дело прошлое. Не надо тебе в это лезть. — Что значит «не надо»? — как ни старалась, Хуайсан не может сдержать возмущения, которое рвется наружу, как сель, ломающий плотины и сносящий скалы. — Почему я не могу знать что с тобой? Почему не могу помочь тебе? «Ты ничем не поможешь», — мог бы ответить он, и эта правда рассорила бы их окончательно; но Не Минцзюэ только молча смотрит на нее — и со строгостью, и с непонятной болью, а Хуайсан продолжает нестись в атаку, не разбирая дороги: — Я хочу помочь. Я хочу вернуться в Нечистую Юдоль. Его выражение лица на миг становится ошеломленным, будто он едва не пропустил удар. — Нет, — отрывисто говорит он, и это звучит, как первый громовой раскат. — Нет?! — переспрашивает Хуайсан, не веря своим ушам. — Почему? Почему ты так жесток ко мне? Почему прогоняешь меня из моего дома? Она снова задыхается, делает несколько взмахов веером, чтобы вернуть себе воздух, остудить разгоряченное лицо. Щеки горят, будто к ним приложили раскаленное клеймо, в ушах начинает звенеть, и сквозь этот звон слова Не Минцзюэ доносятся, как с другого конца света: — Гусу Лань стал твоим домом. Ты должна оставаться рядом со своим мужем. Хуайсан отшатывается от него, словно он направил на нее оружие. — Он мне не муж. Собственный голос, превратившийся в невнятный шепот, она узнает с трудом. Не Минцзюэ, похоже, даже не может разобрать слов. — Что? — Он мне не муж, — повторяет Хуайсан громче; за дверьми все равно никого, Цзинь Гуанъяо позаботился о том, чтобы происходящее между главами орденов не оказалось подслушано кем-то из любопытствующей прислуги. — И я ему не жена. Мы с ним все равно что два незнакомца. Два камня, лежащих у дороги, проявят друг к другу больше сердечности, чем Ханьгуан-цзюнь и я! Скажешь мне, что я преувеличиваю? Так вот — ему нет до меня дела! Он даже ни разу не дотронулся до меня! Пол норовит уйти из-под ног, но Хуайсан вынуждает себя стоять прямо. Опереться не на что. Не на кого. Теперь так будет всегда. — Я ненавижу этот брак всей душой, — наконец-то говорит она, отпуская накопившееся и застоявшее, убивающее ее изнутри. — Он никогда не принесет мне ничего, кроме несчастья. Она уходит — нет, сбегает, не дождавшись ответа, тщательно пряча лицо за веером. Брат мог бы остановить ее, но он этого не делает — Хуайсан кажется только, что во взгляде его, направленном ей в спину, уже вовсю ревет и полыхает буря. Это последний раз, когда она видит Не Минцзюэ живым. *** День опускается к вечеру. Следующие часы Хуайсан проводит одна, укрывшись в саду — ей удается раздобыть кувшин с вином, и она пьет, подражая Вэй Усяню, прямо из горлышка, стараясь не расплескать ничего на подбородок и одежду. Мысли, чуть успокоенные опьянением, текут однообразно и уныло: в чем же она провинилась перед небом, что ее решили подвергнуть столь жестокому наказанию? Неужели у богов не найдется хоть немного милосердия для нее, за всю свою жизнь не сделавшей ни одному человеку зла? Когда-то жизнь представлялась Хуайсан довольно легкой, предсказуемой и приятной; когда, а главное — зачем все так переменилось? Как жить теперь в изменившемся, перевернутом мире — а вернее, как не сдаться ему? Она не сразу понимает, что звуки, доносящиеся до нее — не причудливое пение ночных птиц, а крики, наполненные ужасом и отчаянием. — Помогите! Помогите! Хуайсан подскакивает на ноги. Полупустой кувшин опрокидывается, вино проливается, тает в земле, но она даже не смотрит в его сторону. Она не догадывается, не осознает, что происходит сейчас в Башне Золотого Карпа — просто какой-то голос нашептывает ей прямо в ухо, и Хуайсан, едва услышав его, бросается бежать. Шум становится все громче и громче. В коридорах мечутся и стонут; Хуайсан обступает густой, тошнотворный запах крови, а потом она слышит голос Не Минцзюэ — звериный рев, в котором ее ухо едва улавливает знакомые нотки. — Дагэ! — вскрикивает она, бросаясь ему навстречу, и тут перед ней вырастает Цзинь Гуанъяо, пытается схватить за руки, говорит какую-то бессмыслицу: — Нет, нет! Стой! Ему уже не поможешь! Хуайсан отталкивает его — со дна ее души поднимается сила, которой она сама от себя не ожидала. — Пусти! Цзинь Гуанъяо кричит что-то ей вслед, но она не слушает. Вопли и звон мечей все ближе; она делает еще несколько шагов и видит красное, растекшееся по мраморному полу, видит неподвижные тела, видит Не Минцзюэ, его жутко искаженное лицо, окровавленную Бася в его руках. Он заносит саблю над головой обезоруженного заклинателя, адепта одного из мелких орденов; Хуайсан как будто толкают в спину, и она мчится ему наперерез. — Дагэ! Дагэ, прекрати! Боль приходит не сразу. Сначала Хуайсан видит, как белый рукав ее одеяния окрашивается алым, и долю мгновения, растянувшуюся в бесконечность, не может понять, почему. Потом чувствует холодное онемение, опутавшее правую руку и ползущее дальше по телу, схватывающее, как капкан. Потом понимает, что первый удар свалил ее на пол, прямо в кровавую лужу — а следующий, направленный рукой Не Минцзюэ, придется ей в грудь или голову. «Дагэ», — хочет сказать она, но у нее и на это нет времени. Неужели так все и кончится? Неужели так было суждено — чтобы Не Минцзюэ, всегда бывший защитником и опорой, каменной стеной, за которой Хуайсан пряталась от всех невзгод и опасностей этого мира, убил ее, ведомый искажением ци? Она не может отвести от него глаз в этот последний миг; он смотрит на нее тоже, и что-то коротко содрогается в нем, в его остановившемся взгляде — и тут между ними возникает что-то ослепительно белое, и металл звенит о металл, и Хуайсан слепит небесно-синий всполох Бичэня, столкнувшегося в воздухе с Бася. «Нет, — хочет крикнуть она, но тут боль все-таки вонзает в ее тело свои когти, утягивает куда-то в смыкающуюся темноту, — только не причиняй ему вред, Лань Ванцзи, ведь он не в себе, а еще он — единственный, кто у меня остался. Единственный, кого мне еще осталось любить». Она не успевает. Мир меркнет и прекращается. *** — Мне сложно думать о том, что могло случиться, если бы ты не успел… Что с ней сейчас? — Лучше. Лань Сичэнь и Лань Ванцзи. Их слышно издалека. Должно быть, они в соседней комнате. Открыть глаза не получается. Все тело — словно камень. Только по руке прокатываются одна за другой волны горячей, ноющей боли. — Я знал, что такое может случиться, — а это Цзинь Гуанъяо, говорит сокрушенно и глухо. — И дагэ знал. Он никогда не говорил мне об этом, но я… он боялся, что очередной приступ заставит его причинить ей боль. Но он уже поправлялся, я видел это, и вдруг… — Ты сделал для него все, что мог, — успокаивающе замечает Лань Сичэнь. — Теперь мы должны заботиться о ней по мере своих сил. — Лучше ей вернуться в Облачные Глубины, — вздыхает Цзинь Гуанъяо. — Там она сможет отдохнуть и прийти в себя. Что же касается погребения… я устрою все. О чем они говорят? Погребение? Кто-то умер? Хуайсан не может думать — мешает боль в руке. Голоса становятся тише. Потом слышны удаляющиеся шаги. Скрип дверей. Кто-то заходит. Останавливается возле ее постели. — Ванцзи, — произносит Лань Сичэнь, — ты же понимаешь? — Что именно? Как же больно. Кажется, милосерднее будет отнять руку. А если болит сердце? Можно ли его отнять? — В ней течет та же кровь, что и в Не Минцзюэ, — голос Лань Сичэня разносится эхом. — Мы не знаем, настигнет ли ее искажение ци, а если да — как оно проявит себя. Но мы должны быть готовы. Лань Ванцзи отвечает не сразу, и это недолгое молчание позволяет Хуайсан вновь провалиться в обморок. Она лежит неподвижно, разрешая наступившей тьме поглотить себя — и напоследок слышит негромкий, решительный голос супруга: — Мне нужна будет твоя помощь, когда мы вернемся. Мне нужно лучше освоить «Песнь очищения сердца». *** Ничего как будто не изменилось. Облачные Глубины залиты солнечным светом — невыносимо ярким, испепеляющим, от которого хочется спрятаться и закрыться. Еда в Гусу Лань окончательно утрачивает свой вкус. Хуайсан больше не притрагивается к ней. — Это для тебя. Лань Ванцзи, перебирающий письма, протягивает ей одно. Хуайсан чувствует отголосок удивления, слабый, как пробивающийся сквозь туман огонек. Кому и зачем понадобилось писать ей теперь, когда она осталась одна? На бумаге — имя Мо Сюаньюя. Хуайсан прикрывает ладонью рот, чтобы не рассмеяться — прерывистым, больным смехом, который болезненно распирает грудь. Ей все равно, что подумает Лань Ванцзи; она выходит из дома вон, на воздух, под свет ненавистного солнца, разворачивает письмо, пробегает по нему глазами. Оно на редкость бессвязно, наполнено объяснениями и клятвами — одинаково бесполезными. «Если бы я мог сделать что-то, что облегчило бы боль… госпоже будет достаточно сказать мне… все, даже душу мою и жизнь». Должно быть, он помешался, если решил написать и отправить это; ответить на письмо — немыслимо, хранить его — опасно. Хуайсан комкает бумагу в ладони. Нужно избавиться от нее, не вызывая лишних подозрений — например, дождаться вечера и скорее сжечь на огне свечи… Когда она возвращается в дом, Лань Ванцзи по-прежнему там. Он не задается вопросом, почему вдруг адепт чужого ордена пишет письма его супруге; дожидается, пока Хуайсан вернется к столу, и напряженно бросает ей: — Тебе нужно поесть. Она снова готова рассмеяться, будто дорогой муж необыкновенно смешно пошутил. Что это — неужели забота? Как же она, должно быть, жалко выглядит, если даже Лань Ванцзи решил снизойти до нее с вершин своего одиночества. — Не хочу, — говорит она безразлично. Ее начинает мутить. Она не ждет, что ей удастся так просто отвязаться от него, но он встает и скрывается на своей половине, даже не попытавшись настоять на своем. Хуайсан переводит дух — впрочем, ненадолго, потому что Лань Ванцзи возвращается почти тут же, ставит на стол перед ней запечатанный кувшин «Улыбки императора». — Поешь. Хуайсан пораженно берет кувшин в руки, разглядывает его, будто диковинку, увиденную ею впервые. Сомнений быть не может — это то самое вино, которым так славится Гусу, которое они пили как-то тайком с Вэй Усянем и Цзян Чэном, которое на вкус, как цветочный сок, а в голову бьет мягко, но верно, не оставляя ни единого шанса к сопротивлению… откуда Лань Ванцзи его взял? Хранил у себя все это время? Неужели безупречный Ханьгуан-цзюнь вовсю налегает на выпивку, спрятавшись в своей спальне, когда никто не видит? — Муж мой, — Хуайсан поднимает голову, чтобы вглядеться в Лань Ванцзи, убедиться, что перед ней действительно он, а не кто-то, кто решил притвориться им шутки ради, — разве это не нарушает правила? Лань Ванцзи коротко качает головой. — Остальное потом. Поешь. Похоже, его действительно подменили — или он просто-напросто спятил на пару с Мо Сюаньюем. Хуайсан отставляет кувшин в сторону, смотрит на безнадежно остывший завтрак. В груди снова спирает, душит, как удавкой, а в глазах начинает жечь. — Ладно, — бормочет она, уступая, — я попробую. *** Кувшин с вином она сберегает до вечера и с особенным удовольствием вливает себя до капли все его содержимое. Становится чуть легче, будто ослабевает петля, туго натянувшаяся вокруг ребер, не позволяющая ни вздохнуть, ни заплакать. Хуайсан ни слезинки не проронила с того самого дня, когда Лань Ванцзи взмахом Бичэня спас ей жизнь — ни на церемонии погребения, почти не отложившейся в ее памяти, ни после, вернувшись в Облачные Глубины, где жизнь продолжала свое размеренное, ничем не колеблемое течение. Лань Сичэнь говорил с ней тихо и почтительно, будто всерьез думал, что возможно причинить ей больше боли каким-то неосторожным словом; Лань Ванцзи, следуя своему обыкновению, молчал, лишь спрашивал иногда, заживает ли ее рука. В предплечье, куда пришелся удар Не Минцзюэ, неприятно тянет до сих пор; может быть, на коже останется шрам, но Хуайсан это не тревожит. Какая ей разница, когда все ее существо и есть рана, которой не помогут затянуться ни отвары, ни целебные мелодии, ни даже движение ци? Все остальное не имеет значения — и в первую очередь чужое наигранное сочувствие. Сгущается ночь, и оживает гуцинь Лань Ванцзи. Опять Расспрос, конечно же; Хуайсан должна была привыкнуть к каждой его ноте, к гулкой и пустой тишине, что следует после, но она не привыкла и не привыкнет, наверное, никогда — только вместо обычного полуревнивого раздражения она на сей раз ощущает настоящее, застилающее взор бешенство. Она почти выносится на крыльцо, не стесняясь шума, который производит при этом. Обращается к Лань Ванцзи, не давая ему ни секунды, звонко и обвиняюще. — Долго будешь ты мучить себя, дорогой супруг? Или тебе нравится всякий раз убеждаться, что его уже не вернуть? В глазах Лань Ванцзи мелькает тень потрясения. Он сжимает губы в тонкую линию, пытается вновь закрыться и запереться, но это только больше выводит Хуайсан из себя. Она пьяна и от того бесстрашна совершенно — делает шаг к нему, глупо сжимая кулаки, представляя, как выбьет из его рук проклятый гуцинь, но Лань Ванцзи внезапно оказывается прямо перед ней, крепко берет за плечи, не позволяя ни подойти ближе, ни вырваться и сбежать. — Хватит, — Хуайсан пойманной птицей бьется в его руках, пытается ударить в грудь, и перед глазами у нее темнеет, а слова срываются с губ будто сами собой, — прекрати это, перестань, его нет, он не придет, он умер, как ты не понимаешь этого? Он умер! Ее крик канет в тишине, будто в бездонном омуте. Хуайсан одна против этого всепоглощающего молчания, и ее стремительно оставляют последние силы; она ждет, что Лань Ванцзи произнесет ровно и наставительно: «Нельзя шуметь» или «Нельзя повышать голос», но хватка его рук вдруг слабеет, а плечи вздрагивают и опускаются — броня идет трещинами, слетает маска, и проступает наружу прежде скованное и упрятанное. Лань Ванцзи дышит одной лишь своей утратой точно так же, как и Хуайсан — и осознания этого ей хватает, чтобы закрыть глаза и зарыдать с неудержимым, ожесточенным отчаянием. Слез слишком много, чтобы пытаться их утереть — Хуайсан и не пытается, просто опускает голову, порывается беспомощно осесть на землю, но Лань Ванцзи не позволяет ей этого, притягивает к себе, прижимает к плечу. Его руки тверды и горячи; он держит Хуайсан за талию, кладет ладонь ей на затылок, касается ее волос медленно, будто робко или неверяще. Прикосновения должны успокоить, но отчего-то порождают в ней желание плакать сильнее и горше; она вцепляется в Лань Ванцзи что есть сил, пряча лицо в складках его одеяния, и стоит так, дрожа, пока буря в ее душе не стихает, пока боль не выплескивается, а на смену ей приходят усталость и оцепенение. Хуайсан будто выпотрошили, выпили до дна, оставив от нее лишь незначительную телесную оболочку; она поднимает голову, несмело пытается отстраниться. — Прости… Она хочет сказать еще что-то, но Лань Ванцзи целует ее в лоб, и любые слова растворяются, точно дым. Теперь ей кажется, что не он держит ее, а они держат друг друга; ей хочется дотронуться до него, погладить по щеке, обвести пальцами контур губ, но для этого придется отпустить его одной рукой, а Хуайсан слишком боится сделать это. — Тебе лучше? — спрашивает Лань Ванцзи, когда они наконец размыкают объятие и отступают друг от друга. Хуайсан мелко кивает. — Да. По нему вновь не сказать, о чем он думает. Он подбирает отброшенный гуцинь, но играть больше не пытается, только делает шаг к дверям. — Скоро отбой. — Подожди. То, что заставляет Хуайсан окликнуть его — не голос разума, не порыв сердца, а скорее инстинкт, похожий на предчувствие. Она делает это не потому, что решила так, а потому, что иначе не может быть; должно быть, Лань Ванцзи ощущает что-то похожее, потому что сразу замирает и оборачивается. — Сыграй еще раз, — просит она, вновь не узнавая свой голос. — Сыграй мне. Несколько мгновений Лань Ванцзи стоит, как статуя, словно не может осмыслить услышанное. А потом, не говоря ничего, скользяще опускается на колени, движением головы приглашая Хуайсан сделать то же самое, и заносит ладони над струнами.