u plus me

акума осторожно залезает на кровать и устраивается рядом с курседом, увлеченным поиском достойного аниме на их вечер. сережа сидит не то что бы далеко, но и не близко — дистанция меж ними сильно ощутима, но парень практически никогда не позволял себе пересечь черту, иначе заведомо было ясно, что сойдет с ума от переполняющих его чувств. совместные просмотры аниме на ночь стали для них чем-то вроде традиции, и никто даже не говорил ни слова — просто приходили друг к другу в определенное время, садились рядом и включали тайтлы всегда на ноутбуке курседа. — бля, да похуй, — кир, наконец, врубает что-то пока еще не совсем понятное. вчера они просто-напросто досмотрели очередной многосерийный тайтл, оставивший после себя множество эмоций, потому сережа уверен, что отойти от него будет трудно, но все равно притягивает колени к груди, обнимая их руками и приковывая взгляд к экрану. рисовка уже нравится, значит, не все потеряно. немного нервничает, несмотря на то, что подобные вечера не были чем-то новым или сверхъестественным в их дружбе. новыми и сверхъестественными были, скорее, чувства акумы к своему не более чем другу, с которыми он с каждым днем справляется все хуже и хуже. курсед же максимально расслаблен: лежит, закинув руки за голову, и безразлично наблюдает за происходящим в аниме. пока что не впечатляет, но он надеется, что только пока что. сережа специально избегает взглядов в сторону друга, насильно приковывая свое внимание к экрану ноутбука и кусая губу. кир сейчас выглядит слишком мило, уютно и прекрасно — впрочем, прекрасно он выглядит абсолютно всегда, как считал сережа, но в таком его обличии был какой-то определенный шарм. когда они были дома, только они вдвоем и никого больше, курсед мог спокойно расхаживать без маски и даже без штор, скрывающих обычно его лицо. в мятой футболке недельной давности и с растрепанными волосами. им хочется любоваться, действительно хочется, но акума себе не позволяет — это слишком глупо и палевно. не хватало еще выслушивать стеб на тему того, что он больше заинтересован в курседе, чем в аниме (хотя это было бы полной правдой). но кир не тупой или хотя бы не слепой. спустя минут двадцать с лишним ему надоедает мельком поглядывать на зажатого и напряженного друга. ну какой кайф сидеть молча рядом и даже не шутить шутки о тупости героев и тупости сюжета? какой кайф ему смотреть на то, как его друг нервно дергает ногой и кусает и без того страдающие губы? никакого. вроде, сказать хочется много, но слова сейчас бесполезны. акума снова начнет отнекиваться и убегать от темы. потому курсед осторожно смыкает татуированную ладонь на его предплечье, аккуратно притягивая прямиком в свои теплые объятия и тут же зарываясь пальцами в чужие смоляные волосы. сережа сначала теряется, в то время как кир остается абсолютно невозмутим. молчит ошарашенно, не в силах выдавить и слова, но не то чтобы такой расклад его не устраивал, и именно поэтому уже через 3 минуты он расслабляется, мирно устраиваясь на груди курседа и невесомо оплетая руками его талию. тот лишь хмыкает еле заметно и поглаживает друга по голове. в обыденности, в своем повседневном общении, они вдвоем не скупились и каждый раз придумывали друг для друга все более и более изощренные оскорбления. шутки шутили глупые совсем, но даже не обращали на это должного внимания, надрывая животы от смеха. однако бывали в их дружбе и такие исключительно выбивающиеся из общей картины вещи, как сейчас. глупо было бы спорить с тем, что оба парня нуждались иногда в такого рода поддержке. все-таки, слова словами (хотя даже вероятность того, что кто-то из них осмелится рассказать о своих переживаниях, ничтожно мала), а вот любовь, забота и ласка, проявленные посредством всевозможных прикосновений: теплых объятий, нежных поглаживаний по растрепанным волосам, переплетающихся в замок пальцев рук и изредка, когда кто-либо будет ну совсем в край растроган, невесомых поцелуев в макушку — самый эффективный способ дать друг другу хоть немного тепла в непростое время. курсед смотрит на очевидно уставшего акуму и ощущает в груди тепло вперемешку с невиданной ранее нежностью. странно, очень странно это чувствовать, потому что парень искренне считал, что никто и никогда не сможет пробудить в нем это гребанное желание так трепетно любить и заботиться. очевидно, регулярные прогулы математики в школе сильно сказались на его способности правильно "считать". пробуждается желание касаться, касаться, касаться. говорить бесконечно теплые слова, но курсед не уверен, что когда-нибудь сможет перебороть себя и сказать что-то получше, чем "сын шлюхи". никто еще не удостоился. хотелось, чтобы акума стал первым. сережа. не акума. аниме было полнейшей скукой — кир просто умирал от тоски. единственный приятный аспект сейчас лежал у него на груди, мирно дыша и иногда чуть сильнее нужного сжимая парня в объятиях. слишком милый для этого мира, хоть и яро скрывал это своими неуклюжими попытками казаться агрессивным и похуистичным. курсед прекрасно помнил то, как акума чуток к другим, как... чуток к нему. сережа, очевидно, думал, что он спал, когда недавно проводил очередной стрим, потому отказывался шуметь, чтобы не разбудить. кир тогда не мог сдержать свою улыбку. чертово мягкосердечное создание. как же он его любит. до ужаса странно. и до мурашек захватывающе. — сереж.. — шепчет курсед, прикусывая губу. смеяться раньше времени не положено. в голове уже минут пять вертится созревший четкий план действий для того, чтобы понервировать друга. а как же еще справляться со скукой? — м-м? — лениво промычал в ответ акума, и небольшая вибрация прошлась по телу кира. — серё-ёженька... — сладко протянул курсед, оставляя на чужой макушке невесомый поцелуй и с удовольствием наблюдая за постепенно краснеющими щеками. — серёжа, а ты знал, что ты... акума молчит выжидающе, и парень убирает часть волос ему за покрасневшее ухо. ухмыляется тихонько. — ты такой красивый... — медленно очерчивает пальцем все изгибы чужого лица, делая нежный акцент на губах. — такой прекрасный... ты знал это? — дыхание сбивается на мгновение. только бы черту не пересечь. а он может. — я еле держу себя в руках рядом с тобой... ты слишком прекрасен для этого мира, серёжа... курсед кусает губу, осторожно пробираясь татуированными пальцами под чужую футболку. на самом деле, он не сказал сейчас ни слова лжи — все это было правдой в ее чистейшем агрегатном состоянии. фишка лишь в том, что для акумы он обернет все это тупой шуткой, чтобы не потерять все то, что имеет сейчас. потому что, если бы, узнав о позорных чувствах кира, сережа презрел бы его и начал отдаляться... нет, не хочется думать об этом. совершенно. а вот сказать хоть что-то хорошее за всю свою жизнь, спустить с языка хоть малую часть того, что он ощущает, будучи влюбленным в своего лучшего (да, он действительно был самым лучшим) друга — наоборот. акума так ошибается, когда говорит о себе плохие вещи, потому что человека лучше, чем он, который может терпеть все его выходки, который может поддержать любой рофл, который ценит и оберегает считанные минуты его хрупкого покоя, который одним своим присутствием рядом вызывает умалишенную от переизбытка чертовой любви улыбку, который... да можно бесконечно перечислять все то, чем сережа был хорош! словом, человека лучше, чем он, курсед не встречал ни-ког-да. и сейчас, с особой трепетностью касаясь его тела, пересчитывая пальцами слегка выпирающие ребра, оглаживая впалый живот, кир думал, что сойдет с ума. ровно так же, как и акума думал все то же самое. что этот идиот вообще вытворяет?! шутит свои шутки максимально тупые, даже не задумываясь о том, как глубоко вонзает нож в и без того израненное осколками непрошенных чувств сердце. каждый раз как первый. курсед говорит что-то гейское, смущающее, акума пребывает в ступоре пару секунд, а потом, будто ничего и не было, отмахивается, потому что боится проколоться. и так из разу в раз. а тому хоть бы хны — он полез еще дальше, прямо под его футболку, как змея, готовая в любой момент вцепиться в хрупкую шею и сдушить. сережа искренне не понимает, почему его друг такой садист и что привлекательного он находит в игре с чужими чувствами. плевать, что о самих чувствах не знает. в глазах акумы — в любом случае садист. его касания приятны до дрожи, но в то же время от них на душе так чертовски тошно. даже скорее от осознания того, что все эти слова, которыми курсед своим шаловливым рукам аккомпанирует, никогда не были и не будут правдой. очень горько. хочется либо исчезнуть навсегда, как бы эгоистично по отношению к другу это ни было, либо разрыдаться, как последняя сука. почему? да потому, что сережа прекрасно понимает, что у него нет ни шанса. курсед категоричен, курсед слишком хорош, курсед на хую всех вертел. и курсед, без всяких глупых шуток про игроков в доту, не гей. да и акума, блять, никогда не планировал влюбляться в какого-то придурковатого парня, раз уж на то пошло! они никогда, конечно, не поднимали тему ориентации и вообще предпочтений, все равно ведь ничего не светит... но акума будто на подсознательном уровне это знал. и знание постепенно сжирало его изнутри вперемешку с ненавистью ко всему, что наполняет его грудную клетку, когда он думает о кире. потому что, как говорят, меньше знаешь — крепче спишь. сережа не может успокоиться. еще хоть секунда в обществе курседа — и его прорвет, он знает, он чувствует. и потому срывается с кровати, сбегает позорно куда подальше от происходящего абсурда, оставляя друга сидеть на кровати в одиночестве. в этой давящей тишине, прерываемой на секунду лишь хлопком двери. курсед, мягко говоря, в ахуе. смотрит вслед сереже и только через минуту понимает, что он только что натворил. — чёрт, — обреченно срывается с его губ. он перешел черту, опять все испортил, опять... не смог остановиться, и теперь чувствует на своих плечах всю тяжесть своей вины перед другом. как же комично будет все проебать таким образом! не надо было даже думать об этом, действовать — тем более. ужасно, просто ужасно... хочется свернуть себе шею, отрезать руки, лишь бы никогда больше не видеть повторения этой сцены. лишь бы сережа не ушел от него навсегда. курсед утыкается лицом в ладони на мгновение, чтобы привести себя в чувство. надо поговорить, поговорить спокойно. объясниться, загладить вину любыми возможными способами. реакция акумы на его действия была не совсем понятна, ведь он мог просто разозлиться, отпихнуть от себя, они оба посмеялись бы... нет, нельзя об этом думать. парень спешно покидает комнату, уверенным шагом направляясь в сторону ванной. только вот, уверенный шаг совершенно не характеризовал его внутреннюю уверенность, которой попросту не было. вина оплетала конечности одну за другой, становилось трудно даже просто существовать в этот момент, не то что здраво размышлять. перед ним отчетливо предстает образ сидящего на полу в полумраке акумы, уткнувшегося в колени, когда кир открывает дверь. на душе от этого паршиво до невозможности, и он поджимает губы, медля на пороге ванной комнаты. хочется сжать в крепких объятиях, прижать к себе и никогда не отпускать, чтобы никто не посмел сделать больно. только вот все эти мысли в мгновение ока оказываются разбиты об осознание того, что тем, кто сделал больно, был он сам. никто другой. — серёж... — весь словарный запас курседа будто бы улетучился в то мгновение, когда он пересек порог этой злосчастной комнаты. сложно было даже мысленно составить хоть какой-то перечень фраз, которые хочется сказать. которые нужно сказать. акума даже головы не поднимает. — слушай... — несмело опускается рядом, с особой осторожностью касаясь чужого плеча. но, когда видит, как сережа от его прикосновения вздрагивает и смотрит даже как-то заплаканно, понимает всю проблематичность ситуации. глаза, наверное, у него, размером с блюдечко сейчас. ненависть к себе обхватывает горло удушающей хваткой. дыхание спирает от вида влажных глаз. — серёжа?... — называть его акумой в данный момент кажется просто неправильным. курсед хочет извиниться, но слова будто физически не могут выйти из его горла, на котором все явнее чувствуется мертвая хватка вины. — бля, чел... — старается сказать это ровным голосом, но по итогу тот все равно дрогнул на конце. акума отворачивается, пытаясь незаметно утереть непрошенные слезы. ну что он, ей богу, как девчонка? так глупо и стыдно... просто отвратительно. а курсед не слепой, и у него сердце кровью обливается. — сорри. — да за что ты, блять, извиняешься?! — не выдерживает. срывается чуть ли не на крик. акума вздрагивает от его грубого тона, но кир тут же осекается. — прости... прости. это я извиняться должен, хоть тысячу раз, да хоть на коленях перед тобой стоять и извиняться. прости, серёж. я же не тупой... ну, нет, тупой, но я просто к тому, что, очевидно, я виноват. задел тебя чем-то. с этим глупо спорить. — но... — нет, я уже сказал. глупо спорить. — что с тобой? — вообще-то, это я должен спрашивать, чел. — ты никогда обычно не извиняешься. — акума... нет, сука, серёжа, — курсед осторожно касается его волос. снова ступает на кривую дорожку. но дорожка такая привлекательная... куда заведет — неизвестно, и это так чертовски хорошо. — да, мне сложно извиняться. но я не могу молча смотреть на важного мне человека, страдающего по моей же вине. тяжелое откровение. что же ты творишь, акума? — подожди, — как-то нервно усмехается серёжа, вычленяя из чужой речи важное словосочетание, от которого на душе теплеет из-за загорающегося огонька надежды. — ты только что сказал, что... — что я сказал не так, блять? — что я тебе важен? они молчат около минуты. акума даже начинает жалеть о том, что акцентировал на этом свое внимание. у кира же внутри идет некая борьба. никогда он не предполагал, что сможет кому-то сказать что-то настолько личное. не хотелось быть зависимым, но как, если серёжа на него действовал сильнее любого наркотического вещества на этой прогнившей планете? думая о своем, кир утопает в глазах напротив. такие добрые и глубокие... говорят, когда человек смотрит на то, что он любит — его зрачки расширяются. ну, либо расширяются от веществ. и тогда непонятно, чем обусловить зрачки курседа — тем, что он до безумия любит серёжу, или тем, что он — его личный наркотик. — просто скажи мне, — наконец, отвечает курсед, решая никак не комментировать свой проеб. себе дороже. — что именно заставило тебя сорваться с места и убежать? — слушай, забей, это просто... — нет, не просто. я хочу знать, что я сделал не так! — хочется прибавить по привычке "сын тупой бляди", но сейчас это ужасно неуместно. — блять, хочешь знать, что ты сделал не так, гребанный сын шлюхи?! — а вот внезапно сорвавшийся акума на оскорбления явно не скупится. курсед замирает, если быть честными, несколько ошарашенный. — да всё нахуй! что это был за идиотизм, что за домогательства?! почему ты, блять, вообще это начал? тебе реально в кайф играть с чужими чувствами?! — серёж.. — нет уж, дослушай, раз спросил. потому что в то время, как для меня это: все эти касания, слова, время, проведённое вместе, вдвоем с тобой, еблан... в то время, как для меня это значит все... для тебя это ничего не значит. сказал, как отрезал. молчат. курсед тупо смотрит на акуму, тщетно пытаясь переварить все сказанное им только что. сам же серёжа тяжело вздыхает. для него это, с одной стороны, как гора с плеч. с другой — новая гора возвелась. — я не понимаю, если честно, — наконец, выдавливает из себя кир. — конечно, не понимаешь. конечно, блять, не понимаешь! и, я уверен, никогда не поймешь. правда в том, кир, — в этот момент он принимает, вероятно, самое сложное и серьезное решение за всю свою жизнь. — что я люблю тебя. долбаёб. ... курсед, мягко говоря, ахуевает. это кажется просто невозможным. ему послышалось, наверняка только послышалось — не больше. в ушах звенит от этой нелепости. верить одновременно хочется и не хочется. может, это просто глупая месть? тоже своего рода шутка? о, как это было бы жестоко по отношению к его расцветающему от признания сердцу. как было бы комично переломать этим цветочкам все стебельки до единого, оторвать бабочкам в животе их бархатные крылышки, и всего-то одним словом. ш у т к а. акума вновь отвернулся. хотя, по логике жанра, отвернуться от него сейчас должен был курсед. во всех смыслах этого идиотского слова. — прости... что? — ничего. — холодно отрезает серёжа, уже не смотря в сторону друга. опять все испортил своими глупыми чувствами... вот бы вырвать сердце с корнем и заменить на механическое! быть может, тогда он сможет избавиться от этой непосильной ноши? — еблан... — на выдохе произносит кир, и в его голосе буквально слышится улыбка. да, акуме сейчас действительно кажется, что курсед принял все за шутку. может, оно и к лучшему... — вот же еблан... — констатирует парень и заливается истеричным смехом. на этот раз серёжа не может не посмотреть в его сторону. — что смешно... — вместо ответа на этот даже не успевший вырваться из уст акумы вопрос, курсед лишь резко хватает серёжу за щеки, примыкая к его губам в грубом поцелуе. уже через секунду отстраняется и смотрит на ошалевшего акуму, не в силах сдержать рвущуюся наружу улыбку. не ту нахальную, выражающую собственное превосходство ухмылку, а именно улыбку, полную неизмеримого счастья. господи, ну какой же он дурак... тут же утягивает серёжу в новый, уже намного более нежный поцелуй. так мягко и чувственно сминает чужие губы, оглаживая пальцем бледную щеку... тонет в этих ощущениях, и, если честно, сравнивает все это со сном, потому что просто невозможно, чтобы все это было взаправду. чтобы акума действительно покорно отвечал ему взаимностью, цепляясь за его плечи, его порядком измятую футболку. чтобы курсед действительно целовал эти так долго желанные губы — да, именно он, никто другой. такой нежности и переполняющей тело любви, покалывающей кончики пальцев, кир не испытывал, вероятно, никогда в своей жизни. воздуха начинает не хватать категорически. они наконец отрываются друг от друга. курсед снова начинает глупо хихикать, глядя на покрасневшего пятнами и тяжело хватающего ртом воздух серёжу, и когда тот хмурится — уже задыхается от смеха. — что тебя рассмешило на этот раз, даун?! — ничего, — успокаивается и осторожно гладит парня по волосам, заправляя часть за разгоряченное ушко. так мило, что улыбка вновь непроизвольно расползается на лице кира, который просто не мог это контролировать. он вообще терял понятие слова "контроль" рядом с акумой. — просто мы ебланы. молчат. — я тоже люблю тебя. — немного погодя, еле добавляет, — солнце. — ты что... совсем еба- и курсед снова со смехом утягивает его в поцелуй.