Diary

— Начни вести дневник. — Зачем? — Так будет легче. В твоем возрасте это очень полезно, поможет тебе разобраться с собой и миром вокруг. Ты же сам сказал, что запутался? — Я… Да. Да, вокруг столько нового, любой запутается! Ума не приложу, нас так много, а вы ни в ком не путаетесь. Надеюсь, однажды я стану таким же внимательным. У Калима сияющая, словно пустынное солнце улыбка. Закатный кабинет их семейного врача она озаряет так, словно только начался восход. За это его все любят: искренность и какое-то необычайное внутреннее тепло, которое не даст замерзнуть даже в пустынном ночном холоде. Парень и сам об этом знает. Прекрасно знает и что его слова вызовут улыбку, что его слова вызовут легкий смех, и в итоге всем вокруг станет капельку проще жить. У их врача действительно много работы: огромная семья, царственные особы, все со своим характером и своими сложностями. — Много лет работы и вы уже мне все как родные. На сегодня все, жду тебя через неделю. Мужчина улыбается Калиму в ответ, когда тот поднимается и легко взмахивает рукой на прощание. Вести дневник? Почему бы и нет, идея совсем неплохая, к тому же, ведя его, он сможет бывать наедине со своими мыслями. Во дворце это являлось непозволительной роскошью. Даже сейчас, пока он идет по длинному коридору и смотрит на сад, спокойствия в нем ни намека. Его тетушка с двоюродными братьями и сестрами. В этом крыле их комнаты, здесь же они гуляют. Интересные ощущения, ведь по сути, он тут совсем чужой. Все они не старше шести лет. А может быть семи, сложно не сбиться со счета, когда их бегает здесь пятеро. За спиной Калим делает несколько взмахов пальцами и в небольшом фонтане вода прыгает, играет, словно там живут маленькие водные рыбки. Дети восторженно веселятся, тетя смотрит в сторону окон. Как неприятно, что на ее лице нет такой улыбки, как у детей. Но сейчас не хочется нарушать их мирное пребывание в саду своим присутствием. Даже просто своим видом. Интересно, в его ли силах из земли протянуть ручейки, чтобы они играли в воде когда захотят? Стоит пройти в центральную часть дворца и Калим даже немного досадует, что старший брат не рассказал ему о своих потайных ходах в правое крыло. Просторный зал, сияющий алым на закате. Людей здесь всегда много: слуги носят вещи, накрывают к ужину очередной скромный пир. Здесь уже и младшие братья носятся, в попытках вырвать себе яблоко с подноса незаметно, втихаря, им так веселее. Несмотря на то, что они получат все это через пару часов. В совершенно открытом доступе. Их даже отругать не могут, только фыркают зло или возмущенно, никогда не повышая голос. Калим даже вскидывает бровь, когда наблюдает за кухаркой, что вроде бы собиралась поймать маленькую бестию за ухо, но остановила себя, потрепав его по голове. Даже когда сам принц, улыбаясь, поднимает с пола яблоко, чтобы отдать ей, в ответ он видит только услужливо опущенный взгляд. Один из его старших братьев как-то упоминал, что совершенно не может понять, откуда столько забитой злобы в их глазах, разве должна быть у них такая. В этом доме слуг не оставляют обиженными, ведь это самые близкие люди. Калим невольно оборачивается, покидая просторный зал. Почему они кого-то здесь боятся? Получилось бы у него сделать озеро недалеко от дворца, чтобы они всегда могли отдохнуть в прохладе? Переходя в свое крыло, Калим чуть ускоряет шаг. Здесь уже реже бегают дети, в основном слышны только звонкие голоса тех, кто пока находится рядом с его мамой. Совсем маленькие, от года до пяти, а она не так часто может выводить всю ораву гулять. Особенно в такое время, когда большинство нужно уложить спать. За детьми мама любит следить сама, поет им на ночь песни и дарит им свою улыбку. Наверное, улыбаться самого Калима научила именно мама. Что бы не происходило с ее детьми, она всегда находила в себе силы улыбнуться, отказавшись от злобы или раздражения, а порой и усталой грусти. Любой родитель выдохнется следить за такой оравой. Еще пара дверей и дальше открылся вид на их сад. Солнце совсем опустилось и идти вдоль колоннады здесь уже спокойнее. Старшие дети уже бегут ужинать, их голоса не заполняют пространство среди пальм и песков, даже шорох фонтана кажется тихим. Еще громче здесь голос отца и его братьев. У него их много, каждый правит у себя. Благодаря этому конфликтов удалось избежать. Слов почти не разобрать, только иногда гулкое ворчание прерывается смехом, у отца он очень громкий. Именно у него Калим научился не терять никогда этого настроя. Один из старших говорил, что тоже не может избавиться от этой отцовской решительности и задорного напора, такой характер ведет вперед. Калим подглядывает в дверной проем, когда идет мимо. Легкий мах рукой и вино в кубках делает небольшой кульбит вверх, вызывая у мужчин еще больше восторженного хохота. Уже подходя к своей комнате, Калим опускает взгляд на свои ладони. Получилось бы у него наколдовать из подземных источников море, чтобы там его родители смогли расслабиться и побыть простой семьей. Комната Калима просторная, но даже здесь он обычно был не один. Огромная низкая кровать с пологом, на которой при желании расположились бы и три человека. Горы подушек у окна. Письменный стол с ящиками, каждый из которых запирался на ключ. В этом было мало смысла, ключи к ним были слишком у многих. Пройдя в комнату, он ведет ладонью по гладкому дереву, доставая блокнот. Три ручки на проверку, чтобы вспомнить, что все три еле пишут. Написать в дневник? Почему бы и нет. «Привет, дневник. Я Калим и я из проклятой семьи, как и все мы тут. Ха-ха, нет, никто всерьез нас не проклинал, как это было с многими другими семьями. Не из наших краев. Там были всякие колдуны, ведьмы и другие волшебные штуки. Обычно они наказывали тех, кто был алчен, жесток, жаден ну и остальные плохие штуки. Не знаю, вроде мы не были плохими, но что делать, да, дневник? Может кто-то из нас притоптал цветок в пустыне, а страдать должны все… : (Не знаю, можно ли рисовать улыбочки в дневнике? Или глупо? Хахах, нет ну вдруг ты оживешь как в сказках и ответишь мне! Я бы назвал тебя Бумажень. Или Строчник. Надеюсь ты не обидишься за такое имя, оно веселое. Нет, на деле мы не проклятые! Да и мы не страдаем. У нас есть деньги, есть дом, всегда есть еда и большая-большая семья. Мы много веселимся. А я умею создавать воду, вот уж чего у нас нет, так это воды, точнее ее мало. Но выжить можно, это же пустыня, тут полно оазисов, в них полно воды. А ночью очень холодно. А днем жарко. Во дворце всегда много людей и шума. Я всем улыбаюсь, а они улыбаются мне. ;) Наша семья осторожно относится ко всем слугам, папа говорит, что нельзя к ним дурно относиться. Не понимаю, почему они нас боятся. Ведь мы пускаем их в свой дом и даем ключи от всех комнат. Я боюсь слуг: (Да, Бумажень, обычно во дворце весело Сегодня мне странно от того, что я тут без Джамиля. Это мой друг. Был. Ну, не совсем друг. Просто это секрет, пока я даже тебе не расскажу его, Бумажень: 0 Мы же первый день знакомы. А с Джамилем мы были всегда рядом. Потом поругались. Ну не совсем. Мы поговорили после того, как он вышел из себя и превратился в жуткого монстра. У меня не было никого ближе и это было… Нелегко. Я же испортил ему жизнь. Это все моя вина. То, что с ним произошло — моя вина. Он единственный, кому я доверял, а выходит, что я сам его предал. Хотя я не хотел. Н е х о т е л. Нехотелнехотелнехотел. Даже не знал, если бы мне хоть кто-то сказал об этом. Я бы все отдал, чтобы повернуть все иначе. Я не хочу, чтобы меня ненавидели. Чтобы он меня ненавидел. Если бы я только знал, как ему тяжело… Когда ему стало плохо, я думал, что он убьет меня. Тогда следующим наследником был бы не я. А ему, может, стало бы легче. Вообще, перед этим всем, он меня загипнотизировал. Это его способность, очень крутая, как весь Джамиль! Было… Странно. Но приятно. Почти ничего не помню, но помню, что мог не улыбаться. Сейчас не могу. И Джамилю не могу не улыбаться. Я же к нему столько чувствую. Это вообще правильно? Может потом я ему скажу. Однажды. Но это пока секрет. Я уже тут три дня без него. Три дня назад я стал старшим наследником. Не осталось ни одного старшего в нашей семье, завтра об этом объявят. Назира отравили, вместе с тем, кто проверял его напитки, он был старше меня на четыре года. Мы дружили. Того, кто это сделал так и не нашли, другие жители дворца молчат об этом ............ Я боюсь слуг… Я знаю, что я стану следующим, как только мне исполнится восемнадцать. Уже три дня я не могу спать. Однажды утром я нашел кровь возле своей подушки, хотя знаю, что кроме Джамиля никто не заходил ко мне. Бумажень, мне кажется, это не честно. Может быть, если я буду таким же, как под гипнозом, меня начнут бояться и даже не попытаются избавиться? Я не знаю, какой я на самом деле. Мне нравится дарить улыбки. Мне нравится быть с этими людьми. Но что, если каждый из них меня ненавидит? Я боюсь, что они меня ненавидят. Нет, я думаю, что так и есть.» Калим проводит ладонью по бумаге и вслед за размазанными каплями плывут чернила. Закрывает дневник. Двигает его на край стола, накрывая сверху тетрадями из университета. Можно ли плакать так много, что появится целый океан, через который можно сбежать на корабле? Утро перед церемонией оказалось тяжелым. Чем меньше сна, тем больше трудностей. Голова едва соображает. Над головой словно тяжеленная туча, готовая обрушиться на него всей своей громовой армадой. От утреннего ветра едва колышется полог над кроватью, уже доносится запах чего-то пряно медового. Знакомый аромат заставляет сесть и даже немного поморщиться спросонья. На письменном столе уже стоит пахлава, свежая и невероятно аппетитная. Нет, в это утро он точно не будет есть, прошлые три дня промучился на яблоках, ничего страшного продолжать так, пока… Пока. Неизвестно, пока что. Можно есть яблоки сколько угодно. Только бы не отравили. Ступая ногами по мягкому ковру, Калим выглядывает за дверь. Глупо проверять, никого ли там нет, когда максимум твоей самообороны - плеснуть в лицо неприятеля воды. На входе в комнату, на стуле уже ждет церемониальная одежда. Белая. Так ее всегда оставляет мама. Калим одевается долго, ведь все это необходимо надеть правильно. Так, чтобы все эти вещи не утратили своей величественности. После долгого взгляда в зеркало, Калим пробует добавить улыбку. Как-то немного неуместно, учитывая, что он просто займет сегодня место своего умершего брата. Здесь ведь есть те, кто еще тоскует о нем. Не особенно честно получается. Дорога знакомая, но сегодня жутко пустая. Калим идет по длинному коридору своего крыла и от тишины звенит в ушах. Ну конечно, все собрались во дворе, в ожидании того как султан и его старший сын, в сопровождении свиты появятся на балконе. Даже то, что нервное движение в руках отдается звоном на каждом браслете, сейчас немного успокаивает. Хотя нет, раздражает. Больше всего хочется раствориться с тишиной и исчезнуть так, чтобы не было никакой церемонии. Никакой свиты. Никаких людей внизу и собравшихся у ворот. Все замерли в ожидании появления нового наследника. Даже в главном зале сейчас пусто настолько, что каждый шаг глухо отдается по узорной плитке. Было бы проще, будь здесь, как обычно, все заполнено звуками и шумом. А сейчас только от ветра иногда колышутся длинные легкие занавесы на распахнутых окнах. Лестница, ведущая на второй этаж, плывет перед глазами. Никогда раньше эти ступени не казались такими высокими. Со стороны балкона, где его уже ждут, бьет ослепительный свет. Как удобно, что Калим и сам встает к полудню. Ровно к началу церемонии. Осталось всего несколько шагов. Небо кажется сегодня слишком ослепительным. На балконе стоит отец, его советник и двое слуг. С другой стороны встает он сам и старательно не замечает рядом Джамиля. Отец, видно, позвал его, как самого близкого слугу Калима. Слугу. Джамиль никогда не был слугой, на худой конец вором. Только вор может украсть сердце и не заметить этого. Как там говорят. Вор сердечка. На лице принца даже проскальзывает улыбка от этого, первая, за все утро. Как-то не получилось до этого. Отец произносит речь, долгую, вещающую о том, какой славный день прославления его любимого сына. Толпа внизу пестрая. Во дворе вся их семья, ближе к стенам стоят слуги. У ворот толпятся люди с горящими глазами. Солнце в зените слепит глаза и отражается от камней на их драгоценных одеяниях. Поднимается ропот. Отец сказал о его способности. Калим расплывается в улыбке, зная, что сейчас его время говорить. — В моих ли силах из земли протянуть ручейки, чтобы дети играли в воде, когда захотят? Получится ли у меня наколдовать из подземных источников море, чтобы люди расслабиться и отдыхать в его прохладе? Можно ли нам вместе верить в то, что появится целый океан, через который мы сможем путешествовать на корабле? Быть может, даже… Калим осекается, понять что происходит он не успевает. Слишком быстро, а он всегда был самым медленным. Только не знал об этом. «Сколько нужно воды, чтобы войти в нее и захлебнуться?». Слова, которые он и сейчас произнес бы иначе, весело, вселяя надежду. По белому одеянию брызгами разлетается кровь, попадает и на лицо. Он даже не успевает понять как оказывается на земле. Страх слишком плотно охватил его. Словно змеиные кольца своей удушающей хваткой. — Калим. Калим! — у Джамиля в руках кинжал в крови, а на лице беспокойство. Видно, что даже немного злится. Где-то там, внизу, уже слышны крики. Безумный шум, от которого в ушах звон. Мир вокруг кружится, нет, к такому лично наследный принц точно не был готов. — Калим, черт возьми, да хоть один раз… Он еще что-то говорит, вроде даже кричит. Тяжелый удар о землю меняется легкостью того, как Джамиль закидывает его на что-то мягкое. А. Ковер. Ковер приятный. С трудом, Калим пробует перевернуться и смотрит вниз. Там, на балконе, один из свиты султана уже лежит в крови, к нему же сбегается стража. Картинка становится ближе, но крепкая рука вырывает его обратно. — Калим, черт возьми! Да хотя бы сейчас ты можешь попробовать не умирать?! Тебя задело? Руки Джамиля быстро скользят по телу, проверяя не попал ли чужой кинжал слишком метко. — Я представлял это иначе. — Что? — То, как ты, раздираешь на мне одежду. Камиль смеется, а его собеседник даже останавливается на секунду. Вроде даже краснеет, у Калима для таких точных данных слишком кружится голова. — Это потом обсудим. Где-то болит? — В сердце. — Калим, — Джамиль мог бы закатить глаза, если бы так не волновался. Похоже, что больше наследника все же задел удар о твердый мрамор балкона. Еще бы, он даже падать нормально не умеет. — Вроде цел. — Куда мы? — Спрячу тебя. Потом вернемся. Ковер был уже высоко в небе и довольно далеко от города, когда Джамиль с выдохом лег рядом с парнем. Жарко до одури, и пока они не долетели к оазису, не самому ближнему, стояло молчание. Тишина такая, что даже крики людей на площади казались более привлекательными. — Калим, ты даже здесь умудрился сорвать мою церемонию, — ковер мягко опустился на песок. Первое, что сделал Джамиль — тихо подошел к воде, отмыть руки. Не учел, что пошатываясь, Калим подорвется следом. Поймал его вовремя, удачно, что не на кинжал. — Твою? — Я должен был стать твоим советником. — Ох. Вот как. И ты… — Нет, я был рад. — Мне кажется, что я расшиб голову. Джамиль закатывает глаза и Калим даже понимает, что страшно скучал по этому простому жесту. Все плывет, несколько шагов и Джамиль роняет его в воду. Тут же рывком вылавливает обратно. — Мы сейчас поговорим. Один раз. Но теперь искренне, понял? Калим кивнул, отплевываясь от воды, судорожно вытирая лицо ладонями. — Я не хочу тебя убивать, понял? Кивок. — Пахлава не была отравленной, понял? — Ты тихо ходишь! И откуда мне… — Потому что я не хочу тебя убивать, — Джамиль еще раз макает в воду блондина, щурится, встряхивая, и продолжает удерживать на весу. — Травить я тем более не буду. Продолжаем. Название для дневника у тебя идиотское. Если бы он ожил, он бы послал тебя нахер. — Ты читал! — даже сейчас, наполовину в воде, Калим пробует на всякий случай вырваться. Безуспешно. — Читал. Оставил тебя на три дня, совсем сдурел? Заканчиваем. Что ты там ко мне чувствуешь? — Я… — Нормально давай. Времени мало. Именно сейчас Калиму захотелось, чтобы его руки были хоть немного сильнее. Ему даже подтянуться тяжело, особенно мокрому. Но было бы желание. Поцеловать Джамиля сначала выходит довольно криво и скомкано, в конце концов, от подобного всегда ждешь чего-то плохого. После такого жеста ну точно захочет убить. Будь размах еще больше, не обошлось бы без выбитого зуба. А вот у Джамиля это получилось как-то лучше, особенно, когда он поставил на ноги Калима и уже нормально смог прижать его к себе. Где мир рухнул в голове принца, там и выстроился новый, где-то там, где ему на ухо вкрадчиво говорил Джамиль. — Я тоже это чувствую. Мы оба натворили дел. Оба попробуем исправить. — Как ты все узнал? Глупый вопрос. Калиму не так и важно, куда важнее то, что он может прижимать к себе того, кого так сильно боялся потерять. — Твой хренов дневник влетел мне ночью в голову и не давал спать всю дорогу сюда. Надрывался и орал. В следующий раз, пожалуйста, выдай такой вещи нормальное имя. Я чувствовал себя… глупо, общаясь с Бумаженем. Да и признание, — вот теперь он наконец нормально видел, как слегка алеют щеки Джамиля. Ну да, пока он сам алеет словно спелые южные помидоры, — Я представлял немного иначе.