Да, мисс Блэк?

Хогвартс встретил её так, будто ничего не произошло. И именно в этом было самое странное. Слишком высокая, слишком спокойная тишина коридоров, привычные голоса портретов, лениво переругивающихся между собой, запах старого камня, который всегда был одинаковым — всё это складывалось в иллюзию нормальности, в которой события за пределами замка будто теряли вес. Но Кассиопея чувствовала, что её тело не согласовано с этим миром. После Принц-Мэнора и той ночи в Косом переулке оно жило чуть медленнее, чем должно было. Рана уже затянулась, оставив после себя неприятную память — не боль даже, а странное ощущение чужеродности под рёбрами, как будто внутри осталось что-то, что не до конца принадлежало ей. Иногда, особенно утром, когда она резко вставала с кровати, мир на долю секунды смещался. Не падал. Именно смещался. Словно реальность проверяла, выдержит ли она нагрузку. Мадам Помфри сказала бы, что это «последствия магического повреждения с токсическим компонентом». Снейп сказал бы… он ничего бы не сказал. И именно эта мысль почему-то возвращалась чаще всего. Учебный год стремительно подходил к концу. Семикурсники ходили по библиотеке с одинаковыми выражениями лиц — смесь усталости, раздражения и тихой обречённости. Столы в Большом зале стали тише: меньше разговоров, больше пергаментов, больше повторяющихся заклинаний шёпотом, будто слова можно было натренировать до автоматизма. Кассиопея сидела с учебниками дольше, чем обычно. Не потому что хотела. Потому что так было проще не думать. Иногда она ловила себя на том, что перечитывает одну и ту же строчку по три раза, не понимая смысла, а потом резко откладывает перо, смотрит в окно и видит не двор Хогвартса, а совсем другой свет — тяжёлый, тёмный, с привкусом металла и настойки бадьяна. Принц-Мэнор. Тот поцелуй. Те события. И его голос. «Смотрите на меня.» Она закрывала глаза на секунду и снова возвращалась в реальность — в шум перьев, в шёпот однокурсников, в скрип скамей. И именно в один из таких вечеров, когда библиотека уже почти опустела, Пэнси села рядом так резко, что перо Кассиопеи дрогнуло и оставило кривую линию на пергаменте. — Ты выглядишь так, будто тебя дважды прокляли и один раз неудачно воскресили, — спокойно заметила Пэнси, устраиваясь напротив. — Спасибо за заботу, — сухо ответила Кассиопея, не поднимая глаз. — Это не забота. Это наблюдение. В заботе я бы предложила тебе чай. Или яд. Пока думаю. Кассиопея всё-таки посмотрела на неё. Пэнси выглядела как обычно — идеально собранная, с тем выражением лица, в котором всегда было чуть больше интереса к чужим проблемам, чем к собственным. Но сегодня в этом интересе было что-то особенно живое. — Что случилось? — спросила Пэнси чуть тише. Пауза. Кассиопея не сразу ответила. Она перевела взгляд обратно на книгу, хотя уже не читала. — Ничего. — Это плохой ответ. Даже для тебя. Секунда тишины растянулась между ними. А потом Кассиопея очень спокойно закрыла учебник. — Я поцеловала его. Пэнси моргнула. Один раз. Потом второй. — Снейпа? — Нет, Мерлин, Дементора. На этот раз пауза стала глубже. Пэнси медленно откинулась на спинку стула, словно пытаясь физически осмыслить услышанное. — Ты… — она прищурилась, — добровольно? — Да. — Он был против? Кассиопея чуть помолчала. И это молчание оказалось ответом лучше любых слов. Пэнси тихо фыркнула. — И… это получилось… как? Случайно? — Это не было случайно, — спокойно сказала Кассиопея. — Ещё хуже, — выдохнула Пэнси. — Это значит, вы наконец приблизились к прямому значению понятия брак. Она наклонилась вперёд, опершись локтями о стол. — И что он сделал? Как он отреагировал? Кассиопея на секунду отвела взгляд. И в этом движении было больше неловкости, чем она позволяла себе обычно. — Настойчиво… — начала она. Пэнси медленно подняла бровь. — Настойчиво, значит… — Пэнси. — Я просто уточняю границы трагедии. Кассиопея выдохнула. — Он… не дал это превратить в трагедию. Пэнси замолчала. И впервые за весь разговор перестала шутить. — Это звучит так, будто ты сейчас оправдываешься не передо мной, а перед собой, — тихо сказала она. Кассиопея не ответила сразу. Пальцы сами нашли край пергамента и чуть смяли его. — Я не знаю, что это было, — произнесла она наконец. — Но он ведёт себя так, будто ничего не произошло. Его это даже забавляет. — Он и будет, — сухо сказала Пэнси. — Он же Снейп. Пауза. Потом она чуть наклонилась ближе, уже тише: — Так значит…. А ты хотела, чтобы что-то произошло? Этот вопрос повис в воздухе слишком надолго. Кассиопея не сразу подняла взгляд. И когда подняла — в нём уже не было прежней уверенности. Только что-то более сложное. — Я не уверена, что у меня есть право хотеть в таких вещах. По крайне мере, сейчас. — сказала она ровно. Пэнси тихо усмехнулась. — Поздравляю. Ты официально начала думать как взрослая женщина в этом замке. Это опасный симптом. Она отодвинула стул. — Но если тебе интересно моё мнение… Кассиопея посмотрела на неё. — О, Пэнс! Оно никому не интересно. — …он не выглядит человеком, который “не дал бы ошибке случиться” из жалости. Пэнси встала, поправляя мантию. — Он выглядит как человек, который выбирает ошибки сам. И ушла так же легко, как пришла — оставив за собой ощущение, что сказала слишком много. Кассиопея осталась сидеть. Учебник перед ней был открыт, но буквы уже не складывались в смысл.

***

Апрель в Хогвартсе всегда был месяцем странной двойственности. Замок ещё не успевал окончательно избавиться от зимней строгости: по утрам каменные галереи дышали сыростью, ветер всё так же свободно гулял под сводами переходов, а озеро за окнами выглядело слишком тёмным для настоящей весны. И всё же что-то уже менялось — не резко, не празднично, а исподволь, почти упрямо. На подоконниках в длинных коридорах лежал новый, более тёплый свет. В школьных дворах становилось шумнее. Студенты распахивали мантии, словно одним этим жестом можно было приблизить лето и одновременно отодвинуть экзамены. Экзамены, впрочем, от этого никуда не девались. Они, наоборот, словно подбирались ближе с каждым днём — тихо, методично, с той же неизбежностью, с какой по утрам в Большом зале появлялась овсянка. ЖАБА висели над седьмым курсом невидимым, но совершенно осязаемым куполом: о них говорили за завтраком, на лестницах, в библиотеке, у дверей классов, в спальнях перед сном, в гостиных факультетов и даже в тех редких разговорах, которые вообще-то должны были быть о чём-то другом. В Хогвартсе не осталось почти ни одного места, где можно было бы не вспомнить о том, сколько страниц осталось доучить, сколько эссе переписать и сколько зелий ещё сварить так, чтобы даже Северус Снейп не смог найти к чему придраться. Кассиопея, как ни странно, почти смирилась с этой коллективной нервозностью. После Лютного, после нескольких дней, проведённых между лихорадкой и тяжёлым сном в Принц-Мэноре, после возвращения в школу с затянувшейся болью под рёбрами и постоянной слабостью, обычная экзаменационная паника казалась чем-то почти утешительным — нормальным, человеческим, школьным. Устать над конспектом по трансфигурации было гораздо проще, чем думать о том, как именно Снейп той ночью покидал поместье и с каким лицом вернулся под утро. Поэтому в тот вечер, когда она поднималась к директорским покоям, Кассиопея чувствовала не тревогу, а почти бытовое раздражение. Она была голодна. Устала. Злилась на Макгонагалл за объём повторения по трансфигурации. На Пэнси — за то, что та полдня снова хохотала над её рассказом про поцелуй, вместо того чтобы нормально сочувствовать. Или порадоваться. Кассиопея еще сама не решила, какой вариант ей хотелось бы принять. На себя — за то, что весь день ловила себя на мыслях о Снейпе совершенно не в тех формулировках, в которых следовало бы думать в текущих реалиях. Все ее мысли были о нем. О ее муже. Этот муж ещё несколько недель назад почти силой заставлял смотреть на Чёрную метку. Как целовал. И уж точно она не была готова к тому, что Северус, как всегда, испортит ей вечер не скандалом, не холодным сарказмом и даже не молчанием — а чем-то куда более возмутительным. Заботой. Директорские покои встретили её привычным полумраком и теплом. Здесь всегда пахло одинаково — не едой, не свечами, не старым камнем, как в большинстве помещений замка, а чем-то более сложным и упрямо-снейповским: чернилами, пергаментом, лекарственными травами, тонкой горечью зелий и едва уловимым запахом дубовой полировки от мебели. Снейп уже был за столом. Разумеется. Он сидел на своём обычном месте — чуть вполоборота к огню, со стоканом воды у правой руки и стопкой проверенных работ у левой, будто даже ужин не был достаточной причиной перестать быть директором хотя бы на сорок минут. Манжеты рубашки были застёгнуты, чёрная жилетка сидела на нём безупречно, волосы — как всегда — убраны назад чуть небрежнее, чем позволял бы официальный образ, а на переносице залегла та самая складка, которую Кассиопея уже научилась распознавать с пугающей точностью. Северус Снейп был недоволен. Не ею, как ни странно. Пока — нет. Скорее всем человечеством в целом. Он поднял глаза в тот момент, когда она вошла. Этот взгляд — короткий, цепкий, скользнувший по её лицу, по руке, машинально прижатой к боку, по тетради — был до смешного знакомым. Так смотрят не мужья, не любовники и даже не люди, которым ты нравишься. Так смотрят врачи, тюремщики и преподаватели, давно привыкшие, что их пациенты, заключённые и студенты не способны прожить и суток, не совершив какую-нибудь глупость. — Вы опоздали на четыре минуты, — заметил он вместо приветствия. Кассиопея молча положила тетрадь на край стола и села рядом, привычно, без лишних пауз, как садятся не к директору, а к человеку, возле которого ты ужинаешь уже слишком часто, чтобы делать из этого событие. — Добрый вечер, Северус, — сказала она с той вежливостью, за которой всегда начинала проглядывать угроза. — В вашем случае я бы не торопился с оценками. — Вы неисправимы. — А вы, как я вижу, всё ещё драматизируете собственное существование, — сухо отозвался он и, не дав ей ответить, кивнул на тетрадь. — Что это? Кассиопея потянулась к тарелке с тушёными овощами и запечённой рыбой. — Ужин, надеюсь. — Тетрадь, мисс Блэк. — Конспекты по зельям. — Прекрасно. Значит, даже у вашего курса есть шанс не опозориться на ЖАБА окончательно. Она медленно повернула голову и посмотрела на него с тем выражением, которое за последние месяцы стало для него вполне читаемым: ещё слово — и я либо брошу в вас вилку, либо начну спорить просто из принципа. Снейп выдержал этот взгляд совершенно спокойно и отпил воды так, словно происходящее не было даже разговором. Ужин начался почти мирно. Почти — потому что с Северусом Снейпом мирно не бывало даже в тех редких случаях, когда он, кажется, искренне не собирался ни к чему придираться. Несколько минут они действительно ели молча. За окнами уже темнело. На стекле отражались свечи и часть столовой — так, что казалось, будто у комнаты есть второй, призрачный двойник, где всё происходит с секундным запозданием. Где-то в соседнем помещении тихо тикали старые часы. Серебряная ложка едва слышно стукнулась о край фарфоровой миски, когда Кассиопея потянулась за супом. Снейп просматривал один из свитков с таким видом, будто в нём содержалась не проверочная работа семикурсника, а доказательство окончательного интеллектуального падения магической Британии. — Если мистер Забини ещё раз напишет, что цвет зелья «примерно лиловый, но с философским подтекстом», я лично отлучу его от котлов до конца жизни, — произнёс он наконец, не поднимая глаз. Кассиопея фыркнула. — Звучит красиво. — Звучит как клиническая неспособность отличить инструкцию от литературного жанра. — А если он правда увидел философский подтекст? — Тогда ему следовало поступать не на ЖАБА по зельеварению, а в драматический кружок. Я не зря взялся за самостоятельную проверку успеваемости по зельям. Мисс Хелмич только подтвердила мои догадки о собственной никчемности преподавания. Она всё-таки улыбнулась. Немного. Но слишком уж довольно. Снейп заметил это мгновенно. Кассиопея была в этом уверена — но, разумеется, не подал виду. Только перевернул страницу, отложил свиток в сторону и наконец переключил всё своё внимание на неё. И вот тут-то, как всегда, всё пошло к чёрту. Потому что Северус Снейп, когда хотел, умел превращать даже обычный разговор об успеваемости в форму допроса. — Ваши результаты по трансфигурации выровнялись, — произнёс он ровно. — По заклинаниям — терпимо. По защите — лучше, чем я ожидал, что, впрочем, характеризует не столько ваши способности, сколько общий уровень преподавания. По зельям… Он сделал паузу. Кассиопея прищурилась. — Если вы сейчас скажете «по зельям — катастрофа», я уйду. — Учитывая, что вы едва восстановились после ранения и по-прежнему не умеете распределять силы, я бы не советовал вам делать резких движений. — Это было «по зельям — катастрофа», только в вашей версии с завуалированным оскорблением? — Это было наблюдение. — Вы невозможны. — А вы, к сожалению, вполне реальны. Он отложил салфетку, сцепил пальцы и посмотрел на неё уже совсем по-другому — не как муж, не как человек, который три недели назад целовал её в библиотеке Принц-Мэнора с той осторожной, почти невыносимой сдержанностью, от которой у неё потом дрожали колени, а как директор и преподаватель, принявший неприятное, но окончательное решение. Это Кассиопея распознала сразу. И внутренне напряглась. — На экзамене у вас будет комплексное практическое задание, — сказал он. — В том числе варка зелья под ограниченное время, с обязательной корректировкой температуры, концентрации и последовательности ингредиентов без подсказок. Я узнал, что на последней вашей тренировочной работе вы допустили две ошибки, которые в реальных условиях стоили бы вам не баллов, а ожогов. — Спасибо, это невероятно поднимает настроение. — Моей целью никогда не было ваше настроение. — Заметно. — Поэтому, — продолжил Снейп, полностью проигнорировав реплику, — с этой недели я буду заниматься с вами отдельно. Кассиопея замерла с бокалом в руке. — Простите? Вы? Не мисс Хелмич? — Не притворяйтесь глухой, это вам не идёт. — Я не притворяюсь. Я просто пытаюсь понять, в какой момент ужин превратился в личную трагедию. — В тот момент, когда я открыл ваши последние записи по Восстанавливающему и обнаружил, что вы путаете фазу стабилизации с фазой нагрева. Она медленно поставила бокал обратно на стол. — Это была одна ошибка. — Две. — Вторая была несущественной. — С точки зрения студента, который хочет выжить, а не получить «Превосходно», возможно. — Северус. — Мисс Блэк. Она посмотрела на него так, будто всерьёз прикидывала, можно ли задушить человека льняной салфеткой и не оставить следов. Снейп выдержал её взгляд без малейшего сочувствия. — Подготовка будет проходить в лаборатории, — невозмутимо продолжил он. — По субботам. — По субботам? — переспросила Кассиопея с такой интонацией, будто услышала о публичной казни. — Именно. — Утром? — Разумеется. — Во сколько? Он взял бокал, сделал глоток и только после этого, с той неторопливой жестокостью, которую, кажется, берег специально для неё, произнёс: — В семь. Тишина в столовой стала такой полной, что Кассиопея отчётливо услышала, как где-то в коридоре хлопнула дверь и почти сразу затихли чьи-то шаги. — В семь утра? — переспросила она, не веря собственным ушам. — Я восхищён тем, как быстро вы схватываете материал, когда вопрос касается вашего комфорта. — Это суббота. — Удивительно точное наблюдение. — Люди в субботу спят. — Люди — возможно. Семикурсники, которые хотят сдать ЖАБА по зельям, — не обязательно. — Это жестоко. — Это эффективно. — Это садизм. — Нет, — спокойно поправил он. — Садизм начнётся, если вы придёте неподготовленной. Кассиопея откинулась на спинку стула и уставилась на него с искренним детским возмущением, которое, к её собственному раздражению, наверняка выглядело совершенно несерьёзно рядом с его невозмутимостью. — Вы не можете просто взять и назначить мне семь утра в субботу. — Могу. Я только что это сделал. — А если я откажусь? — Не откажетесь. — Откуда такая уверенность? — Из опыта. — Это отвратительный ответ. — Зато правдивый. Она всплеснула руками. — У меня, между прочим, весенний семестр. У меня нервная система. У меня право на выходной. — В вашем случае я бы не стал злоупотреблять словом «право». — Вы сейчас ужасно довольны собой, да? — Совсем немного. — Ненавижу вас. — Наглая ложь, — произнёс Снейп с такой сухой уверенностью, что она едва не подавилась воздухом. Он сказал это небрежно. Почти лениво. Будто речь шла о чём-то настолько очевидном, что не заслуживает отдельного обсуждения. Но именно поэтому слова ударили сильнее. Кассиопея уставилась на него. Секунда. Другая. Снейп же, как ни в чём не бывало, взял со стола её тетрадь, открыл на середине и пробежал глазами последние записи. — Ваш почерк ухудшается, когда вы злитесь, — заметил он. — Впрочем, содержание от этого лучше не становится. — Вы сейчас специально это делаете. — Разумеется. — Зачем? Он поднял взгляд поверх тетради. И в его глазах — тёмных, усталых, внимательных до невозможности — мелькнуло что-то, от чего Кассиопея вдруг почувствовала, как жар поднимается к скулам с совершенно неприличной скоростью. — Затем, что, если вам предстоит варить сложные зелья в условиях стресса, лучше научиться делать это, пока источник раздражения хотя бы способен вовремя подать противоядие. Она открыла рот. Закрыла. Потом всё-таки нашла в себе силы процедить: — Вы чудовище. — И всё же в субботу в семь утра вы будете в лаборатории. — Я опоздаю. — Я сниму баллы. — Я давно не первокурсница. — Прекрасно. Тогда просто запомню этот факт как ещё одно доказательство вашей безответственности. — Вы невыносимы. — А вы, к сожалению, слишком предсказуемы. Кассиопея схватила булочку из корзины и, не придумав ничего лучше, запустила ею в его сторону. Не всерьёз — скорее из принципа. Снейп поймал её на лету, даже не моргнув. Посмотрел на булочку. Потом — на неё. — Потрясающе, — сказал он с холодным достоинством. — Теперь, когда мы выяснили, что на аргументы вы отвечаете хлебобулочными изделиями, я, пожалуй, окончательно убеждён в необходимости дополнительных занятий. И именно это — не нотации, не семь утра, не его отвратительное спокойствие, а то, с какой невозмутимой точностью он поставил булочку обратно в корзину, словно подобные нападения были для него частью рутины, — окончательно её добило. Кассиопея рассмеялась. Не выдержала. Сначала тихо, почти раздражённо, а потом уже по-настоящему — уткнувшись лбом в ладонь и чувствуя, как смех отзывается в боку лёгкой тянущей болью. Снейп смотрел на неё без тени улыбки. Но уголок его рта всё-таки дрогнул. Совсем чуть-чуть. Настолько, что любой другой решил бы, будто ему показалось. Кассиопея, к сожалению, знала его уже слишком хорошо. — Ненавижу, когда вы выглядите правым, — сказала она, отсмеявшись. — Это, боюсь, неизбежно. — В субботу я приду только ради того, чтобы испортить вам утро. — Тогда, полагаю, у нас взаимовыгодное соглашение. Он закрыл её тетрадь, подвинул обратно к ней и поднялся из-за стола. — Не засиживайтесь с конспектами до двух ночи, — бросил он уже почти на ходу. — Если в семь утра вы уроните голову в котёл, я не стану объяснять комиссии, что причиной вашей гибели была обида на расписание. — А если я всё-таки умру? Снейп остановился у двери и обернулся. Свечи высветили острый профиль, тёмный воротник, усталую складку у губ и тот самый взгляд, от которого у неё по-прежнему всё внутри предательски замирало — особенно теперь, после Принц-Мэнора, после поцелуя, после всего, что между ними успело стать одновременно яснее и опаснее. — Тогда, — произнёс он с убийственным спокойствием, — вам очень не понравится то, как быстро я заставлю вас вернуться к жизни. И вышел, оставив её одну в длинной, тёплой столовой, среди свечей, недоеденного ужина, конспектов по зельям и ужасающего знания, что в субботу в семь утра ей действительно придётся встать ради человека, который умудрялся превращать даже заботу в форму издевательства. Что, пожалуй, и было самым снейповским из всего возможного.