Да, мисс Блэк?

Утро в Принц-Мэноре всегда начиналось слишком красиво для людей, которые накануне едва не разрушили друг другу жизнь. Или… Начали новую главу вынужденного брака. Свет здесь входил в дом не спеша, с аристократической ленцой, будто даже солнце понимало, что в таком месте нельзя врываться резко и бесцеремонно. Он скользил по высоким окнам, по тяжёлым шторам, по натёртому до мягкого блеска паркету — и делал всё вокруг слишком мирным, слишком выверенным, почти оскорбительно нормальным. Как будто ночью ничего не произошло. Как будто Северус Снейп не целовал её в своём кабинете с той опасной, сдержанной жадностью, которая до сих пор отдавалась у Кассиопеи где-то под рёбрами всякий раз, стоило ей на секунду остановиться и позволить памяти сделать шаг вперёд. Она проснулась поздно — по меркам Хогвартса почти неприлично поздно, по меркам Принц-Мэнора вполне допустимо, — и несколько минут просто лежала, глядя в потолок и прислушиваясь к собственному телу. Она будто пыталась понять, не выдумала ли всё это. Но нет. Выдумки так не оставляют следа. Не заставляют помнить чужую ладонь на затылке с такой отчётливостью, будто кожа всё ещё хранит её тяжесть. Не делают тишину комнаты настолько наполненной. Кассиопея медленно села в постели, подтянула к себе колени и несколько секунд сидела неподвижно, уткнувшись подбородком в сложенные на них руки. На спинку кресла у окна был небрежно брошен халат, на туалетном столике лежала раскрытая книга, которую она вчера так и не дочитала, а за окном март наконец пытался изображать весну. Сад ещё стоял в тусклой серости, но снег у каменных дорожек уже сошёл, обнажив мокрую землю и чёрные, блестящие от влаги корни кустов. Всё выглядело до странного обыденно. И именно это почему-то успокаивало. Не было ни истерики, ни катастрофы, ни ощущения, что мир за ночь окончательно сошёл с оси. Была только новая, очень хрупкая, очень опасная реальность, в которой вчерашний поцелуй существовал как факт — и теперь с этим фактом нужно было как-то жить. Кассиопея могла бы, наверное, выбрать любую из очевидных женских тактик. Избежать завтрака. Сослаться на головную боль. Спуститься позже. Сделать вид, что ночь была ошибкой, которую удобнее спрятать под несколькими слоями достоинства и взаимного молчания. Любая другая девушка на её месте, возможно, так бы и поступила — если не из стыда, то хотя бы из элементарного инстинкта самосохранения. Но Кассиопея, уже натягивая через голову мягкое платье цвета топлёного молока, вдруг с почти злым весельем поняла, что не собирается дарить Северусу Снейпу эту лёгкую победу. Если уж между ними случилось что-то настолько непоправимое, она не позволит ему на следующее утро превратить это в неловкий мираж, о котором никто не говорит из вежливости. Нет. Пусть живёт с этим так же, как будет жить она. Эта мысль оказалась удивительно бодрящей. Она тщательно уложила волосы — без нарочитой парадности, просто так, как делала это дома, когда не собиралась никому ничего доказывать. Выбрала простые серьги с тёмным камнем, почти незаметное кольцо на палец, нанесла на губы лишь каплю бальзама, чтобы скрыть предательскую сухость. Уже у двери, взглянув на себя в зеркало, поймала в собственном отражении не смущённую школьницу и не новоиспечённую героиню дешёвого романа, а молодую женщину, которая внезапно устала бояться собственной привязанности. Это придало ей ровно столько уверенности, сколько было нужно, чтобы в назначенное время войти в столовую так, будто она делает это не первую неделю и не первый месяц, а уже половину жизни. Домовик уже успел подать кофе, чай, корзину с ещё тёплой выпечкой, масло, джем из чёрной смородины. Ароматный нарезанный сыр, омлет с травами, фрукты, тосты — всё то, что в Хогвартсе воспринималось бы как часть общего школьного шума, а здесь выглядело почти интимно. Снейп уже был за столом. Разумеется. Он сидел во главе — не из театральности, а просто потому, что в этом доме всё само собой выстраивалось вокруг него. Чёрная рубашка, безупречно застёгнутый жилет. Утренний Пророк в одной руке, чашка кофе в другой. Волосы всё ещё были чуть влажными после душа, и от этого почему-то казались темнее обычного. На столе рядом с ним лежало несколько пергаментов с заметками — видимо, даже весенние каникулы не освобождали Северуса Снейпа от привычки работать с самого утра. Он выглядел до неприличия собранным для человека, который ночью целовал её в своём кабинете так, будто пытался одновременно признать и уничтожить собственную слабость. Кассиопея отметила это мгновенно — и тут же решила, что тем интереснее будет наблюдать, насколько далеко простирается его утреннее самообладание. Она подошла к столу, не спеша отодвинула стул и села не напротив, как это сделала бы из вежливой дистанции, а рядом. По его правую сторону, туда, куда садилась уже не раз за последние месяцы, когда они завтракали в Принц-Мэноре вдвоём, но сегодня этот выбор вдруг приобрёл новый смысл. Газета в его руках опустилась ровно на дюйм. Совсем немного. Человеку, не знавшему Северуса Снейпа, это движение не сказало бы вообще ничего. Но Кассиопея уже слишком хорошо изучила его микроскопические реакции. Она заметила, как на секунду замерли длинные пальцы, удерживающие край страницы. Как взгляд, скользнувший к ней поверх заголовка, задержался на полсекунды дольше положенного. Не на лице даже, а на самом факте её близости, на том, что она села рядом так спокойно, будто ночной поцелуй не должен был ничего между ними изменить, потому что всё это давно и так было неизбежно. И если она ожидала увидеть в его глазах хотя бы намёк на смущение, то, конечно, просчиталась. Снейп медленно сложил газету, положил её рядом с чашкой и окинул Кассиопею тем самым ленивым, нечитаемым взглядом, который всегда означал, что он заметил больше, чем собирается озвучить. — Доброе утро, — произнесла она так ровно, будто накануне между ними не было ничего, кроме привычного семейного ужина. — Не уверен, что готов разделить ваш оптимизм относительно степени его доброты, — сухо отозвался он. — Это уже прогресс. Обычно вы вообще не признаёте существование утра как явления. — Утро — досадный побочный эффект бессонницы и человеческой физиологии. Кассиопея невольно усмехнулась, потянулась к чайнику и начала наливать себе чай с тем спокойствием, которое ощущала уже почти как вызов. Руки, к счастью, не дрожали. Во всяком случае, пока. — И всё же вы выглядите подозрительно бодро для человека, который вчера едва не читал мне лекцию о самоубийственных темах для бессонницы. — А вы подозрительно самоуверенны для человека, который должен был бы сегодня избегать моего общества из элементарного инстинкта самосохранения. — Неужели вы действительно на это рассчитывали? Он чуть приподнял бровь. — Я рассчитывал на здравый смысл. Но, полагаю, в вашем случае это была бы слишком щедрая уступка реальности. — Какая жалость, — спокойно сказала Кассиопея, намазывая джем на тост. — Боюсь, мне совершенно не хочется облегчать вам жизнь. — Это взаимно. Разговор тек по той опасной, знакомой траектории, где каждое слово вроде бы оставалось в пределах обычной перепалки, но под поверхностью уже жило совсем другое напряжение. Оно было не в фразах даже, а в паузах между ними. В том, как внимательно он следил за ней, когда думал, что она не смотрит. В том, как она чувствовала его присутствие не как соседство за столом, а как физическое поле — тёплое, тяжёлое, не позволяющее расслабиться окончательно. И всё же первое настоящее нападение начал именно он. Кассиопея как раз потянулась за ножом для масла, когда его рука, тоже двинувшаяся к тарелке, как бы случайно коснулась её пальцев. Совсем легко. Едва заметно. Но слишком медленно, чтобы это можно было принять за чистую случайность. Она замерла на долю секунды. Прикосновение было коротким, почти невинным — подушечки его пальцев лишь скользнули по её коже, тёплые, сухие, уверенные. Но этого хватило, чтобы всё её тщательно выстроенное утреннее спокойствие дало первую трещину. Кассиопея подняла на него взгляд. Снейп в этот момент уже совершенно невозмутимо наливал себе кофе, как будто не произошло ровным счётом ничего. Лицо — безупречно спокойное. Только уголок рта, кажется, дрогнул так незначительно, что это вполне могло быть игрой света. Ах вот как. Значит, он выбрал именно эту тактику. Не избегать. Не замалчивать. Не изображать раскаяние, которого у Северуса Снейпа отродясь не водилось. Нет — загнать её в угол, вывести из равновесия, заставить первой потерять самообладание. Очень в его духе. До обидного в его духе. Кассиопея сделала вид, что ничего не заметила, и отпила чай, хотя внезапно поняла, что он стал слишком горячим. — Сегодня у вас удивительно благожелательное настроение, — сказала она. — Неужели? — Обычно вы не делитесь завтраком с жертвами собственных педагогических экспериментов. — Видите ли, после вчерашнего вечера я пришёл к выводу, что жертва — определение слишком лестное для человека, который с таким энтузиазмом сам бросается под заклятие. Она поставила чашку на блюдце чуть громче, чем следовало. — Если вы снова пытаетесь выставить меня виноватой за то, что случилось в вашем кабинете, то это, Северус, даже для вас лениво. — Виноватой? Он наконец повернул к ней голову. Медленно. Заинтересованно. — Напротив. Я всего лишь пытаюсь понять, как именно вы собираетесь делать вид, что обладаете хоть крупицей стыда. — А я пытаюсь понять, почему вас так задевает отсутствие этой самой стыдливости, Северус. — Вероятно, потому что я имел несчастье наблюдать её зарождение и теперь вынужден мириться с результатом. Он произнёс это без тени улыбки, но в голосе было нечто настолько издевательски мягкое, что Кассиопея едва не поперхнулась чаем. Снейп заметил это, разумеется, мгновенно. И, к её глубокому раздражению, получил от увиденного очевидное удовольствие. Она почувствовала, как тепло медленно поднимается к щекам, и немедленно возненавидела собственную физиологию за такую недопустимую предательскую честность. Хуже всего было то, что он не говорил ничего по-настоящему откровенного. Ни одного слова, за которое его можно было бы открыто обвинить. Всё было на грани: чуть ниже допустимого, чуть тише приличного, чуть точнее, чем хотелось бы. Словно он намеренно выбрал тот вид нападения, от которого невозможно защититься привычным сарказмом. Кассиопея отложила нож, выпрямилась и посмотрела на него с тем выражением, которое в школе обычно означало: ещё слово — и кто-то из нас пожалеет. — Вам очень идёт роль человека, который решил отомстить за собственное смущение. — Я не припоминаю, чтобы смущался. — Конечно. Вы ведь вообще не подвержены человеческим эмоциям. Только язвительности, кофе и периодическим приступам тирании. — Последнее, мисс Блэк, вы особенно старательно во мне провоцируете. Он произнёс это, одновременно протягивая руку к тарелке с нарезанными фруктами, и снова задел её — на этот раз тыльной стороной ладони по запястью. Чуть дольше, чем нужно. Почти лениво. Как будто проверяя, сколько ещё выдержит её показное спокойствие. Кассиопея резко вдохнула. Снейп не посмотрел на неё сразу. Сначала взял виноградину, совершенно невозмутимо положил её на свою тарелку, только потом перевёл взгляд — и в чёрных глазах мелькнуло то самое, почти подростково жестокое удовлетворение охотника, который понял, что добыча наконец начала чувствовать расставленные сети. — Вы, кажется, хотели что-то сказать? — поинтересовался он так учтиво, что захотелось запустить в него чайной ложкой. — Да, — отозвалась Кассиопея слишком быстро. — Хотела напомнить, что приличные люди за столом не занимаются психологическими экспериментами. — К счастью, я никогда не претендовал на звание приличного человека. — Это единственное, в чём вы сегодня были безупречно честны. Он тихо хмыкнул — не смех, даже не его тень, а скорее едва уловимый звук человека, который неожиданно доволен развитием беседы. Кассиопея попробовала вернуться к завтраку, но теперь это стало почти невозможно. Она слишком остро ощущала расстояние между ними — вернее, его отсутствие. Его локоть, лежащий на столе всего в нескольких дюймах от её руки. Тепло его плеча, когда он чуть наклонялся за чашкой. Невыносимую осведомлённость о том, что этот человек, сидящий рядом с безукоризненно холодным лицом и обсуждающий с ней достоинства утреннего кофе, прошлой ночью целовал её до потери дыхания. И, судя по всему, прекрасно знал, как именно заставить её помнить об этом каждую минуту. — Вы покраснели, — заметил он спустя какое-то время почти задумчиво, как если бы комментировал любопытную химическую реакцию. Кассиопея едва не уронила вилку. — Нет. — О, разумеется. Вероятно, столовая внезапно перегрелась от вашего возмущения. — Вероятно, кто-то рядом слишком доволен собой. — Неужели? — Он чуть наклонился ближе, понизив голос до того опасного уровня, на котором каждое слово начинало звучать как нечто неприлично личное. — И что именно наталкивает вас на эту мысль? Вот теперь он действительно загонял её в угол. Не словами даже — интонацией. Близостью. Тем, как спокойно и методично снимал с неё слой за слоем её утреннюю самоуверенность. И самое ужасное заключалось в том, что никакой настоящей злости на него у Кассиопеи уже не получалось. Только смущение — яркое, почти физическое, отзывающееся теплом в лице и совершенно неуместной слабостью в коленях, хотя она, Мерлин побери, просто сидела за завтраком в собственной столовой. Она опустила взгляд к тарелке, слишком сосредоточенно поправляя салфетку на коленях. И услышала его тихий, почти удовлетворённый выдох. Вот, значит, чего он добивался. Чтобы она всё-таки сдалась. Чтобы её невозмутимая, почти супружеская тактика дала трещину. Чтобы после ночи, в которой он сам потерял больше контроля, чем позволял себе за много лет, теперь уже она оказалась той, кто вынужден отводить глаза первой. Кассиопея ненавидела его за то, как хорошо он это умел. И, что ещё хуже, ненавидела себя за то, что какая-то часть её получала от этого удовольствие. Несколько минут они завтракали в почти мирной тишине. Снейп, судя по всему, решил, что победа уже одержана, и позволил ей перевести дыхание, уткнувшись в газету и изредка делая пометки на полях карандашом. Кассиопея же старательно возвращала себе достоинство с помощью чая и показной сосредоточенности на тосте, который давно перестал её интересовать. Постепенно жар в щеках начал сходить, дыхание выровнялось, и мир снова стал напоминать себя, а не поле психологической казни. Поэтому, когда он заговорил снова, его голос прозвучал почти делово — и от этого даже немного разочаровывающе. — Нам нужно выбраться в Косой переулок. Кассиопея подняла голову. — Нам? — Если, конечно, вы не намерены провести всю неделю, изображая затворницу и мученицу одновременно. — Звучит заманчиво, но я, пожалуй, переживу без этого образа. Зачем в Косой? — В лавку зелий. Мне нужен ряд ингредиентов, которые в школьных запасах либо закончились, либо были безнадёжно испорчены руками шестикурсников. — Какая трагедия. И вы решили использовать меня как моральную поддержку? — Скорее как дополнительную пару глаз. В последний раз, когда я отправил список совой, мне прислали сушёную полынь вместо лунной росы и искренне удивились, почему я счёл это недостаточно равноценной заменой. — Какой ужасный мир. Вам действительно приходится жить среди идиотов. — Увы, да. Включая некоторых членов семьи. Кассиопея прищурилась, но не удержалась от улыбки. — И когда вы собирались сообщить мне, что у нас, оказывается, семейные выезды по лавкам? — Я только что это сделал. — Какая честь. Снейп сложил газету, окончательно отодвинул чашку и посмотрел на неё уже без утренней игры, хотя в глубине взгляда всё ещё жило нечто опасно довольное. — Будьте готовы через час. И, мисс Блэк… — Да? Он задержал на ней взгляд на долю секунды дольше, чем было необходимо. Словно обдумывал, стоит ли произносить следующую фразу. А потом всё-таки произнёс — спокойно, почти небрежно, но с той точностью, которая заставила её снова почувствовать, как тепло поднимается к скулам: — В следующий раз, когда вы решите демонстративно сесть рядом со мной после ночи, которую мы оба предпочли бы не обсуждать за завтраком, советую заранее продумать стратегию защиты получше. Кассиопея уставилась на него в немом возмущении. Снейп поднялся из-за стола с той ленивой, безупречной грацией человека, который прекрасно знает, что оставляет за собой последнее слово, и, как ни в чём не бывало, направился к двери. У самого выхода он всё же остановился, не оборачиваясь. — И постарайтесь не надевать ничего, что заставит половину Косого переулка забыть, зачем они туда пришли, — бросил он так сухо, будто речь шла о погоде. — У меня нет ни малейшего желания тратить день на убийства. Дверь закрылась за ним мягко, почти бесшумно. Кассиопея осталась одна посреди длинного стола, с остывшим чаем, горящими щеками и совершенно неприличной улыбкой, которую уже не имело смысла скрывать даже от самой себя.

***

Косой переулок после войны выглядел не разрушенным — и именно это делало его по-настоящему чужим. Он не был похож на место, пережившее катастрофу. Здесь не было ни обугленных фасадов, ни выбитых витрин, ни тех очевидных шрамов, которые позволили бы назвать происходящее честно. Напротив: мостовая была чисто выметена, медные вывески отполированы до золотого блеска, окна лавок сияли так старательно, будто весь переулок изо всех сил пытался доказать, что мир не просто выжил, а, напротив, наконец-то пришёл в порядок. И всё же Кассиопея почувствовала фальшь почти сразу, как только они вышли из аппарационной точки и ступили под узкий, знакомый изгиб улицы. Не в камне. Не в вывесках. Не в воздухе, пахнущем весенней сыростью, кофейной гущей из маленькой кондитерской и дымом от зачарованных фонарей, которые зажигались раньше положенного, если небо затягивало облаками. Фальшь была в людях. В том, как быстро замолкали разговоры, если по мостовой проходил кто-то в тёмной мантии с открыто выставленной меткой. В том, как владельцы лавок улыбались не приветливо, а предусмотрительно. В том, как женщины, выбирающие пергамент или нитки для чар, говорили чуть тише, чем нужно, а мужчины, стоявшие у витрин, слишком тщательно делали вид, что их интересуют котлы, а не то, кто именно сегодня появился в Косом переулке под руку с директором Хогвартса и ближайшим человеком Тёмного Лорда. Кассиопея шла рядом со Снейпом и, как ни странно, почти не чувствовала неловкости. Ещё утром, спускаясь в столовую и усаживаясь возле него так, словно делала это уже много лет, она и сама не до конца понимала, почему выбирает именно эту тактику. Не отступить, не сделать вид, что ночного поцелуя не было, не спрятаться в холодную вежливость, а, наоборот, принять произошедшее с той естественностью, от которой смущаться почему-то приходилось не ей, а ему. Или, во всяком случае, ей хотелось верить, что хотя бы на секунду это было именно так. Теперь, шагая рядом с ним по Косому переулку, она ловила себя на почти домашнем ощущении привычки. Его присутствие рядом уже не казалось чем-то временным, навязанным или исключительно политическим. Северус двигался всё так же сдержанно, всё так же молчаливо, будто не шёл. Он рассекал пространство своей чёрной мантией, но сама близость его плеча, короткий шорох ткани успокаивали её куда сильнее, чем следовало бы. Он заметил это, разумеется, сразу. Снейп замечал всё. — Вы сегодня подозрительно молчаливы, — произнёс он, когда они миновали витрину лавки с перьями и свёрнули к аптекарскому ряду. — Это следствие благоразумия или временная неисправность характера? Кассиопея бросила на него взгляд. — А вы, я смотрю, решили с утра до вечера проверять, насколько далеко можно зайти с вашим отвратительным чувством юмора. — Уверяю вас, если бы я действительно решил зайти далеко, вы бы заметили. Она почувствовала, как щёки немедленно предают её самым постыдным образом, и с раздражением отвела взгляд к витринам, будто именно в банках с засушенными жабьими сердцами скрывалось что-то исключительно интересное. Снейп, конечно, увидел это. Его рот едва заметно дрогнул — не улыбкой, нет, он был слишком скуп на такие подарки. Скорее той тонкой, опасной усмешкой, которая появлялась у него, когда он понимал, что попал точно в цель и собирается воспользоваться этим ещё раз. — Какая досада, — тихо заметил он. — А я только начал получать удовольствие от вашего внезапного смущения. — Вы ведёте себя как человек, которому в детстве не объяснили, что издеваться над людьми неприлично. — Напротив, — сухо ответил он. — Мне прекрасно объяснили. Я просто никогда не видел причин следовать этому совету. Кассиопея фыркнула, но уголки губ всё равно предательски дрогнули. С ним было невозможно разговаривать спокойно, когда он выбирал именно такой тон. Ленивый, язвительный, почти светский, как будто между ними не было ночи, в которой он едва не напугал её до дрожи, а потом целовал так, словно сам не до конца понимал, что именно разрушает в этот момент. Лавка зелий располагалась в старом доме с узкими окнами, потемневшими от времени и испарений. Над дверью висела табличка с потускневшими золотыми буквами: «Слаг и Стебль. Редкие ингредиенты, аптекарские смеси, авторские настойки». Кассиопея бывала здесь ещё ребёнком, когда приезжала в Косой переулок с Нарциссой или Андромедой — в те времена лавка казалась ей бесконечной пещерой из стекла, меди и запахов, от которых кружилась голова. Теперь она выглядела почти так же, только чище, строже и как будто осторожнее. Колокольчик над дверью звякнул тонко и неуверенно. Внутри было тепло. По стенам до самого потолка тянулись стеллажи с пузырьками, банками. Воздух пах толчёным анисом, горьким корнем асфоделя, спиртом и пылью старых книг. За прилавком стоял хозяин — сухой, жилистый волшебник лет шестидесяти с узким лицом и глазами человека, который привык выживать, не задавая лишних вопросов. Увидев Снейпа, он выпрямился так быстро, будто кто-то дёрнул за невидимую нить. — Мистер Снейп, — произнёс он с той особой учтивостью, которая рождается не из уважения, а из инстинкта самосохранения. — Для меня честь видеть вас в моей лавке. — Не преувеличивайте, мистер Крессвелл, — отозвался Снейп, снимая перчатки. — Я пришёл за ингредиентами, а не за поклонением. Хозяин нервно улыбнулся, не вполне понимая, дозволено ли смеяться на такую реплику, и метнул быстрый взгляд к Кассиопее. — Миссис Снейп. Кассиопея до сих пор не привыкла к тому, как это звучит из чужих уст. Не потому, что фамилия была ей неприятна — напротив, в последнее время она начинала ощущаться почти естественно, — а потому, что каждое такое обращение как будто подталкивало её к мысли. Это не временная роль, не вынужденный союз, не политическая фикция. Это жизнь. В каком бы уродливом виде она ни была ей навязана, она всё равно уже стала жизнью. — Добрый день, мистер Крессвелл, — спокойно сказала она. Снейп тем временем уже прошёл к дальним полкам, где хранились редкие компоненты, и Кассиопея последовала за ним, скользя взглядом по этикеткам. Он выбирал быстро, точно, без малейшего колебания — сухоцвет белладонны, пепел саламандры, порошок лунного камня, вытяжку из корня чемерицы, несколько флаконов эссенции полыни. Его пальцы двигались уверенно, почти красиво, и Кассиопея в который раз подумала о том, что Снейп во всём, что касалось зелий, становился другим — не мягче, нет, но как будто яснее. Будто именно здесь, среди стекла, металла и точных пропорций, мир наконец подчинялся логике, которая не требовала ни политики, ни масок. — Не стойте без дела, — произнёс он, даже не оборачиваясь. — Если уж вы согласились сопровождать меня, можете хотя бы принести с верхней полки корень дремоносного шалфея. Справа. Нет, другая банка. Та, на которой не написано «яд». — Какая жалость, — невозмутимо отозвалась она, доставая нужную банку. — А я уже решила, что вы, наконец, дали мне конструктивную идею. — Учитывая ваш талант к импульсивным поступкам, я предпочёл бы не подбрасывать вам новые. — С каких пор вы стали осторожным? — С тех самых, как вы начали меня целовать, а затем вести себя так, будто это моя вина. Кассиопея едва не выронила банку. Снейп всё ещё стоял к ней боком, сосредоточенно изучая состав какой-то настойки, словно только что не произнёс фразу, от которой у неё мгновенно пересохло во рту. — Вы невозможны, — прошептала она. — Не новость. В другой части лавки в этот момент раздались голоса — двое мужчин в тёмных дорожных мантиях, судя по обрывкам разговора, обсуждали поставки ингредиентов для нового больничного крыла при Министерстве. Один из них, широкоплечий, с жёстким лицом и серебристой меткой на запястье, узнал Снейпа сразу и поклонился чуть ниже, чем того требовал обычный этикет. — Мистер Снейп. Не ожидал увидеть вас здесь без сопровождения эскорта. — Тогда, возможно, вам стоит пересмотреть представления о моих способностях к самостоятельному передвижению, — сухо ответил Снейп. Второй мужчина хмыкнул, но тут же стушевался под его взглядом. — В Лютном сегодня неспокойно, — сказал первый, понизив голос. — Говорят, вчера опять поймали двоих из тех, кто ещё пытается играть в подполье. Люди Ордена. Совсем обезумели. Один успел ранить патрульного. Снейп коротко кивнул, не выказывая особого интереса. — Министерство разберётся, — ровно сказал он. — Конечно, сэр. Разумеется. Мужчины отошли, а Кассиопея, уловив это крошечное изменение в его тоне, уже собиралась что-то спросить, но не успела. Всё произошло слишком быстро. Сначала — резкий, почти звериный треск воздуха у входа, будто кто-то аппарировал прямо на улицу, нарушая все возможные правила. Потом — крик мистера Крессвелла, оборвавшийся на середине. Затем — вспышка. Ярко-синяя, режущая, ударившая по стеклу витрины так, что оно мгновенно разлетелось тысячей осколков. — Вниз! — рявкнул Снейп. Он уже двигался. Кассиопея даже не успела понять, в какой момент его палочка оказалась у него в руке — только увидела, как чёрная мантия резко взметнулась, как он буквально швырнул её себе за спину, одновременно отражая первое заклинание. Воздух внутри лавки взорвался светом. Банки посыпались со стеллажей, где-то слева закричал хозяин, запах зелий стал резким, едким, почти невыносимым. У двери стояли двое. Кассиопея узнала их не сразу — лица были старше, жёстче, исхудавшие, но память всё равно сработала быстрее сознания. Один из них был из старших гриффиндорцев, которых она ещё застала в Хогвартсе до войны. Второго она помнила по собраниям Ордена в доме на Гриммо, куда однажды случайно попала вместе с Фредом. Тогда они казались ей взрослыми, шумными, почти героическими. Теперь — просто людьми с отчаянными глазами, доведёнными до той точки, где остаётся только ненависть. — Отойди от неё, ублюдок! — крикнул один из них, и голос сорвался так, будто в нём давно не осталось ничего живого. Следующее заклинание полетело в Снейпа. Он отбил его почти лениво — резким, экономным движением кисти, но в ту же секунду второй нападавший, обойдя прилавок с боку, выбросил руку вперёд и выкрикнул что-то, чего Кассиопея не успела расслышать. Это не было обычным боевым заклятием. Скорее что-то вроде режущего бича — тонкая, белёсая, почти прозрачная вспышка, похожая на хлыст из света, сорвалась с конца палочки и метнулась к Снейпу под слишком странным углом. Он успел развернуться. Успел закрыть её собой. Почти. Удар пришёлся вскользь — не в него, а в неё. Кассиопея сначала даже не поняла, что произошло. Только почувствовала, как что-то обжигающе-холодное полоснуло по левому боку, чуть ниже рёбер, словно её не ударили заклятием, а вспороли воздухом, превращённым в лезвие. На долю секунды мир остался прежним — стеллажи, стекло под ногами, тяжёлый запах разлитых зелий, лицо Снейпа, резко повернувшееся к ней. А потом боль настигла. Не сразу — волной. Она буквально выбила из неё воздух. Колени подогнулись, ладонь инстинктивно прижалась к боку, и пальцы тут же стали мокрыми, горячими. Кассиопея опустила взгляд и увидела кровь — слишком много, слишком быстро, слишком ярко на светлой коже под разорванной тканью платья. Снейп произнёс её имя так, как никогда прежде не произносил. Без холодности. Без раздражения. Без дистанции. Просто — резко, низко, почти хрипло, будто у него внутри в одну секунду что-то оборвалось. Следующее, что она запомнила, — это вспышку его ярости. Не театральной, не громкой. Снейп вообще не был человеком громких эмоций. Но в тот момент всё его лицо изменилось так страшно, что один из нападавших буквально отшатнулся. Воздух в лавке словно потяжелел. Палочка в руке Снейпа дрогнула едва заметно — и первый мужчина с криком врезался спиной в стеллаж, будто его ударило невидимой силой. Банки посыпались ему на голову. Второй успел выставить щит, но щит разлетелся так, словно был сделан из бумаги. — Не смейте, — произнёс Снейп тихо, и эта тишина прозвучала страшнее любого крика. Кассиопея почти не видела, что было дальше. Боль уже пульсировала в боку тяжёлыми, рваными толчками, в ушах шумело, пол под ногами уходил куда-то вбок. Она только почувствовала, как Снейп подхватил её — резко, без всякой осторожности, потому что осторожность уже ничего не решала, — и мир вокруг немедленно сложился в тугую, выворачивающую наизнанку тьму аппарации. Принц-Мэнор встретил их тишиной. Такой полной, такой плотной, что после грохота разбитой лавки она показалась почти нереальной. Кассиопея смутно поняла, что они уже не в холле, а в одной из комнат наверху. Снейп уложил её на мягкую кровать, и только тогда она увидела его лицо как следует. Оно было страшно спокойным. Вот именно так — страшно. Не потому, что на нём не было эмоций. А потому, что под этим ледяным, собранным выражением чувствовалось напряжение такой силы, что казалось: ещё немного — и комната просто не выдержит. — Смотрите на меня, — приказал он. Кассиопея попыталась ответить что-то язвительное, что-то в духе «какой прекрасный момент для педагогических привычек», но вместо этого из горла вырвался только слабый, рваный вдох. Он уже разрезал палочкой ткань платья вдоль раны, не тратя ни секунды на лишние движения. Боль вспыхнула снова — ярко, ослепляюще, до тошноты. Кассиопея вцепилась пальцами в покрывало, чувствуя, как всё тело начинает мелко дрожать. — Северус… Он поднял на неё взгляд. — Молчите. И тут же — уже другим тоном, ниже, быстрее, обращаясь, кажется, не к ней, а к самому себе, к своим рукам, к зельям, к этому проклятому миру, который вечно норовил отнять у него всё, до чего он успевал дотронуться: — Не закрывается… разумеется. Режущее с отсроченным ядом. Как же иначе. Он исчез на секунду — буквально на секунду, — вернулся с несколькими флаконами, широким серебряным тазом, бинтами и чем-то ещё, что Кассиопея уже не различала. Комната пахла спиртом, кровью, настойкой бадьяна и жжёной мятой Его пальцы, обычно сухие и холодные, теперь были тёплыми — возможно, только потому, что её собственная кожа горела лихорадочным жаром. — Выпейте, — сказал он, приподнимая ей голову и поднося к губам тёмный пузырёк. Жидкость оказалась горькой настолько, что её немедленно замутило. — Если вас стошнит на мою постель, я воскрешу вас исключительно для того, чтобы отравить повторно, — холодно заметил Снейп, не прекращая работу. Кассиопея хотела бы рассмеяться, но сил не было даже на это. Дальше время распалось. Она помнила обрывки: его голос, приказывающий не закрывать глаза. Боль, то отступавшую, то возвращавшуюся с новой силой, влажную ткань на лбу, резкий металлический звон, когда он ронял в таз окровавленные инструменты. Собственные пальцы, судорожно цеплявшиеся за его рукав в особенно тяжёлые минуты. Помнила, как однажды очнулась от полубреда и увидела, что он сидит у кровати, всё ещё в той же чёрной рубашке, с закатанными рукавами и даже не пытается сделать вид, что просто проходил мимо. Помнила ночь, превращённую в серое утро. Помнила следующее утро, вязкое и тяжёлое, когда ей показалось, что тело больше ей не принадлежит. Помнила, как он буквально заставлял её пить зелья, спорил с ней, когда она пыталась оттолкнуть ложку. Помнила как один раз, в полубессознательном состоянии, она почувствовала его ладонь у себя на волосах — всего на секунду, почти незаметно, так, будто он сам не позволил бы себе этого, если бы знал, что она запомнит. Он не отходил от неё два дня. Кассиопея поняла это не сразу. Сначала по свету за окнами, который дважды успел смениться с дневного на вечерний и обратно. Потом по его одежде, которую он менял слишком редко для человека, одержимого порядком. Потом по лицу: к концу второго дня Северус выглядел так, словно не спал всё это время вовсе. Под глазами залегли тёмные тени, щёки осунулись ещё сильнее, и только движения оставались прежними — точными, собранными, безошибочными, как у человека, который держится исключительно на силе воли. На третий день боль наконец перестала быть всепоглощающей и превратилась в тупое, ноющее напоминание под рёбрами. Кассиопея смогла открыть глаза без ощущения, что мир сейчас расколется пополам. Снейп в этот момент сидел в кресле у окна, просматривая какой-то свиток. Он поднял голову сразу, будто почувствовал её взгляд кожей. — Вы решили вернуться к жизни? — спросил он ровно. Голос был привычно сухим. Почти обычным. Только именно это и выдавало, насколько он измотан. Кассиопея долго смотрела на него, пытаясь собрать воедино то, что чувствовала. Благодарность. Страх. Изумление от того, как мало в ней осталось сил притворяться, будто его присутствие ничего для неё не значит. И что-то ещё — тёмное, тяжёлое, почти болезненное, потому что в последние двое суток она увидела Северуса Снейпа ближе, чем, вероятно, кто-либо за очень долгое время, и это знание оказалось опаснее любой близости. — Вы не спали, — тихо сказала она. — Это потрясающе, — без выражения отозвался он. — На грани смерти ваши наблюдательные способности наконец достигли приемлемого уровня. Она слабо усмехнулась. От этого сразу потянуло бок, и улыбка исчезла. Снейп отложил свиток, подошёл к кровати и привычным движением проверил повязку, потом поднёс к её губам очередное зелье. Кассиопея выпила без споров — просто потому, что сейчас у неё не было сил даже на упрямство. — Эти люди… — спросила она, когда он уже собирался отойти. Снейп замер. Совсем чуть-чуть. Но этого хватило. — Это люди, которые приняли плохое решение. Расплата неизбежна. — ответил он после короткой паузы. — Северус. Он поднял на неё глаза. Взгляд был тёмным, спокойным и совершенно непроницаемым. — Вам не о чем беспокоиться, — произнёс он. И вот именно тогда Кассиопея поняла, что бояться нужно не за себя. Потому что этот тон она уже слышала — не часто, но достаточно, чтобы запомнить. Так Снейп говорил о вещах, которые уже решил. О людях, которым не собирался оставлять второго шанса. О действиях, которые совершит не из вспышки гнева, а с тем самым ледяным, методичным спокойствием, от которого становилось по-настоящему страшно. Позже, уже под вечер, когда она снова задремала и проснулась от тихого щелчка двери, в комнате никого не было. Покрывало на кресле у окна всё ещё хранило след его недавнего присутствия. На столике стояли флаконы, перевязочный материал, недопитый чай, к которому он так и не притронулся. Но самого Снейпа не было. Только на спинке соседнего стула лежала его тёмная дорожная мантия, помятая, — не та, в которой он ходил по дому, а другая, плотная, с внутренними карманами под зелья и палочку. Та, которую он надевал не для прогулок. Кассиопея долго смотрела на неё, чувствуя, как под кожей медленно поднимается знакомый холод. А потом за окном, где сад уже тонул в сумерках, что-то коротко блеснуло — будто на мгновение поймало свет металлическое кольцо на рукояти трости или пряжка на рукаве. И почти сразу тьма за стеклом снова стала пустой.