Дружелюбное привидение

tell me that you will listen your touch is what I'm missing and the more I hide, I realize I'm slowly losing you

♫ Skillet — Comatose

      Моблит так опешил, что не сказал ничего — уставился в пустоту, как казалось окружающим. Все звуки затихли в горле. Сердце отчаянно забилось — неужели? Ханджи… он ее чувствует? Прямо сейчас?       …прямо сейчас. В классе. На парте. Трогает грудь одноклассницы, лежащей на его парте. Посреди урока. Перед всеми — друзьями, одноклассниками, учителем… Но это было неважно. Все потеряло значимость, кроме теплой осязаемой груди Ханджи Зоэ под его ладонью, и в любом другом случае Моблит бы немедленно отдернул руку, покраснел и принялся извиняться, желая провалиться сквозь землю, но сейчас, наоборот, не мог себя заставить отпустить ее. Нажал — пальцы не прошли сквозь.       Ханджи хихикнула так громко, что Моблит вздрогнул, но ее никто не услышал. Нанаба, Нифа и Петра смотрели на Бернера сочувственно. Учитель — вопросительно. Остальные — с подозрением. Доук повертел пальцем у виска. Майк показал ему кулак.       — Что-то не так? — спросил учитель. — Вы плохо себя чувствуете?       — Я… — Моблит завис. Для всех остальных он глупо дергал рукой в пустоте, будто не мог взять ручку, и с благоговейным ужасом таращился на тетрадь. — Я… простите, можно мне выйти?       Учитель разрешил, и Моблит покинул класс почти бегом, забыв о сумке — все равно в ней не было ничего важного. Оказавшись в коридоре, перевел дыхание, массируя виски. Сердце билось в ушах.       — А Нанаба меня не почувствовала, — раздался сзади веселый голос Ханджи. — Я ей по пути щелбан дала. Петру по голове погладила… и ничего. Значит, меня чувствуешь только ты… ты же чувствуешь?       — Да, — Моблит растрепал волосы. Повернулся к Ханджи лицом, протянул руку. — Можно?       — Нужно! — жизнерадостно сказала она. — Можешь даже ударить. Я не против, мне главное — хоть что-то почувствовать… но не сейчас! — вдруг остановила его Зоэ. — Я же на урок шла. Или возвращайся в класс, или подожди здесь, скоро начнут объяснять то, что я хотела.       — Что? — растерянно моргнул Моблит. — Ханджи!       — Обычная смерть не повод упускать информацию! — отрезала она, просачиваясь назад в класс. Бернер застонал, накрыв лицо рукой — в этом была вся Ханджи. Может, она прямо сейчас теряла драгоценные минуты. Что ей мешало прочитать эту идиотскую тему урока в учебнике? В интернете? Да и как будто она заранее не прочитала все, что они будут изучать! Но нет, Ханджи ставила учебу превыше всего, иначе и призраком бы не стала.       Пришлось ждать ее под дверью. Возвращаться в класс не хотелось — Моблит знал, что нервничает, а после всего его наверняка уже сочли свихнувшимся на почве гибели возлюбленной.       Посмотрев на свою руку, он сжал и разжал пальцы. Вспомнил, что чувствовал — это была не текстура ткани блузки из школьной формы. Ханджи появилась, одетая в форму, как в момент смерти, но души не носят одежду. Моблит ощутил теплоту и твердость. И объем. И упругость… к его щекам прилил румянец. Души не носят одежду, значит, форма была иллюзией, и тогда Ханджи?.. и ночью тоже? И в ванной? О Господи.       От трели звонка Моблит вздрогнул. Ханджи плавно выплыла из стены перед ним, отчего он тоже дернулся — от неожиданности. И, не давая ни себе, ни ей времени на колебания, решительно схватил Ханджи за плечо.       Ее кожа была гладкой и шелковистой на ощупь. Нежной. Моблит повел кончиками пальцев выше, к шее, не обращая внимания на воротник — как он и думал, рука скользнула через ткань. Ханджи смотрела на него расширившимися глазами, но молчала.       Моблит коснулся ее щеки. Убрал прядь ее волос за ухо. Не удержался и коснулся пальцем кончика носа — удивленная Ханджи выглядела слишком забавно.       — Офигеть, — выговорила она. — Не думала, что когда-то буду так скучать по тактильным ощущениям. А можешь еще потрогать? То есть… я не имею в виду что-то такое, просто интересно.       — Нет, — честно сказал Моблит. — Прости. Не могу. Иначе впаду в кому следом за тобой.       Ханджи расхохоталась.       — Ладно, не надо. Поехали в больницу.

***

      Естественно, к Ханджи Зоэ никого не пускали. Моблиту не позволили даже заглянуть в палату, вежливо попросив уйти и не мешать.       Он не ушел — остался сидеть в больничном холле. Ханджи присела рядом и тяжко вздохнула.       — Это все дедушка. Он за меня переживает… слишком. Но мне представить страшно, что творится у него в душе.       Ханджи была единственной внучкой директора. Оба ее родителя и бабушка погибли в автокатастрофе, когда ей было пять. У Георга Зоэ осталась только Ханджи, он вырастил ее и воспитал, иногда чересчур баловал и многое прощал, безумно любил, и неудивительно, что запретил персоналу больницы пускать к ней посетителей.       — Он не понимает, что меня нужно тревожить, а не наоборот, — пожаловалась Ханджи. — Но у меня есть план. Сейчас дедушка придет сюда, ты подойдешь к нему и попросишь, чтобы тебя впустили, потому что ты мой парень.       Моблит поперхнулся воздухом.       — В смысле?       — Просто друга он вряд ли пустит, а братьев у меня нет, — серьезно ответила Ханджи. — Ой, вон он!       Директор Георг Зоэ был еще не старым на вид мужчиной, высоким, худощавым и длинноносым. В его каштановых волосах серебрилось несколько седых прядей, а серые глаза смотрели так пронзительно, что Моблиту захотелось заранее извиниться, особенно помня, что он делал с его внучкой.       Так он и поступил.       — Простите, директор Зоэ, — Бернер покаянно склонил голову. — Прошу вас, позвольте мне увидеться с Ханджи.       — А ты кто? — сумрачно спросил директор. Позади него Ханджи прижала ладони к щекам дедушки, но тот даже бровью не повел, а Моблиту пришлось бороться со рвущимся наружу смешком.       — Моблит Бернер. Я… — он набрал воздуха, как перед прыжком в холодную воду. — …ее парень.       Полминуты мистер Зоэ сверлил Моблита самым уничтожающим взглядом — умел бы прожигать им дыры, и от Бернера остался бы лишь пепел. Но смилостивился, кивнул почти ласково:       — Идем. Странно, не думал, что у Ханни появился парень. Обычно она рассказывает мне обо всем.       — Обычно да, — поддержала Ханджи. — Буквально обо всем. У нас нет секретов. Поэтому он и удивлен. Скажи, что я собиралась рассказать в следующее воскресенье! — догадалась она. — И попросить пригласить тебя на ужин!       — Мы совсем недавно начали встречаться, — Моблит повторил ложь про воскресный ужин. Георг потеплел еще больше.       — Сожалею, что ужина не получится, — сказал он, открывая дверь палаты. Входить Моблиту было жутко, но Ханджи первой пролетела внутрь, и он на негнущихся ногах шагнул следом.       — Ну и паршиво же я выгляжу, — сказала Зоэ, наклонившись над собой.       Бернер посмотрел и побледнел не хуже призрака — никогда он не видел Ханджи такой. Это была не она. Эта измученная девушка без привычных очков, с тенями под глазами и скорбно сжатыми губами, с катетером в тонкой руке — она просто не могла быть Ханджи Зоэ.       — Я говорил, что ее опыты опасны, — Георг застыл, сжимая пальцы на спинке кровати. — Я говорил… но я не думал, что настолько.       Ханджи потянулась к своему лицу, но ее рука прошла насквозь. Взлетела, опустилась прямо на свое лежащее тело, слилась с ним — ничего не произошло.       — Спроси, какая это кома, — потребовала она. — Врачи ничего не говорили внятно или я пропустила.       — Какая это кома? — послушно повторил Моблит.       — А есть ли разница, — вздохнул Георг.       — Конечно! — горячо возразил Бернер. — Огромная! — он понятия не имел, какая, но понимал, что для Ханджи это важно. — Пожалуйста, скажите мне, директор Зоэ, — он почти взмолился. — Я… я не могу помочь, конечно, но если не буду хотя бы знать, то сойду с ума.       Сработало. Видимо, жажда знаний была главным аргументом как для внучки, так и для дедушки. Георг снял очки и знакомым жестом потер переносицу — часто так же делала Ханджи.       — Первичная церебральная кома, очевидно, ввиду поражения центральной нервной системы при черепно-мозговой травме. Так называемая кома травматическая. Второй степени. Не третьей, — директор покачал головой, будто до сих пор в это не верил.       — Спроси, сколько я здесь пробуду! — Ханджи увлеченно водила ладонью над лицом своего тела. Тело оставалось равнодушным. Моблит повторил вопрос, чуть не ляпнув вслед за ней «я», в последний момент сообразив и сказав «она».       Георг Зоэ помрачнел.       — Столько, сколько потребуется, — отрезал он. — Я никогда и ни за что не смирюсь. Я буду оплачивать этот чертову палату и лечение, чего бы мне это ни стоило. Пока я жив — моя внучка будет жива… хотя бы так, — его рот болезненно скривился.       — Дедушка… — прошептала Ханджи. — Дедушка…       На ее глазах блеснули слезы, и в следующую секунду Зоэ разревелась — громко, со всхлипами, как маленькая. Это было сюрреалистично и жутко — одна Ханджи без кровинки в лице в постели, и другая, парящая над постелью. И директор, за один день постаревший на десять лет. Моблит совершенно потерялся — чужое горе накрывало с головой, собственное разрывало изнутри, он сам бы расплакался, но держался. Кто-то должен быть спокойным. Почему-то эта роль практически всегда доставалась ему.       — Де-е-едушка! — зарыдала Ханджи.       Утешать ее Моблит не мог — ни подойти, ни обнять, ни заговорить с ней. Позвать уйти — тоже не мог. Уйти без нее тем более не мог. Ощущение беспомощности скрутило в желудке тугим комком — ничего он не может, подумаешь, потрогал ее, все равно никто другой ее не чувствовал, даже родной дед, с которым у Ханджи эмоциональная связь должна была быть в сотни раз сильнее, чем с едва знакомым парнем…       Нет, нельзя поддаваться панике.       — Ханджи очень любит вас, директор, — заговорил Моблит, сам поражаясь тому, как ровно и спокойно звучит его голос. — Вы для нее самый близкий человек. Я уверен, она тронута тем, как вы заботитесь о ней и держитесь за нее.       — Она мое все, — просто сказал Георг. — Вся моя жизнь.       — Понимаю, — ответил Моблит. — Для меня она тоже… все.