Навсегда

      Михаил, в состояние «полулёжа», небрежно развалился на диване в гримёрной. Ноги его были на половину спущены на пол, из-за чего он мог в скором времени упасть. Возле него лежало две полностью опустошённые бутылки из-под алкоголя, а ещё одну он держал в расслабленной руке, безобразно заливая в себя остатки. С уголков его губ стекало содержимое стеклянной ёмкости. Михаил бормотал что-то невнятное, сплетая буквы в непонятные звуки. Перед глазами всё плыло. Чьи-то речи текли по стенам и потолку, но Михаил не мог разобрать ни слова. Он был полностью отрешён от внешнего мира. Музыкант не понимал, что вокруг происходит: какие-то туманные разговоры, расплывчатые силуэты, чей-то смех.       Но вдруг сквозь непонятные звуки он смог различить, как кто-то встревоженно зовёт его по имени:       — Миша, Миша! – кричал знакомый мужской голос. – Что ты натворил, сволочь такая?       Знакомый, но расплывчатый образ мужчины, нависал над пьяным музыкантом, тряся его сильными руками за плечи.       От колебаний Михаил окончательно свалился с дивана, поперхнувшись недопитым алкоголем.       — Ты же столько лет был в завязке, Миша! – продолжал кричать голос. – Ты столько лет держался! Ты хоть понимаешь, как это может повлиять на твоё здоровье, Миша?!       Громкие слова раздавались эхом в голове лежавшего, разрывая его черепную коробку изнутри. Голова затрещала, словно череп и вправду стал раскалываться. Михаил нахмурился, выронил из руки бутылку, постарался отмахнуться от знакомого голоса и занудливой интонации, которые сопровождали его на протяжении всей жизни. Только сейчас этот голос уже давно поломался и огрубел. Но всё равно остался родным. Даже будучи «в дрова» пьяный, как сейчас, Михаил всегда узнает его. Всегда.       Родные руки попытались поднять пьяное тело с пола, но старший брат оказался тяжелее, поэтому тот сразу же повалился вниз. Его нос уткнулся в холодный линолеум, волосы прилипли к мокрому от пота лицу. Михаил простонал то ли от боли, то ли от досады, что ему не дают допить ещё одну бутылку. Алексей попытался поднять старшего, но пьяное тело не сразу поддавалось. Пришлось потратить ещё несколько тщетных попыток, роняя его, чтобы тот наконец встал на свои обмякшие ноги и, еле переставляя одну за другой, стал продвигаться к выходу. Но всё оказалось не так просто; перед глазами всё вдруг закружилось, силуэты и смех людей стали ещё более туманными и расплывчатыми. Михаил шатнулся в сторону, чуть было не потащив за собой брата, и снова упал. Но в этот его ещё и вырвало.       — Как ты сумел так в слюни набухаться?! – кричал разъярённо и, почему-то почти сквозь слёзы, Лёша. – Подумай, что Оля скажет!       Опустошившись и прокашлявшись, Михаил ответил невнятными звуками. Он попытался встать, но шатнулся назад, снова падая. Но младший брат успел вовремя подхватить его под руки.       — Если себя не любишь и не жалеешь, — продолжал Алексей, — то пожалей хотя бы жену и детей. Я уж про себя не говорю, мне уже ничего не надо от тебя…       Он посадил пьяного на диван, накинул на плечи Миши его чёрную кожаную куртку, и, неловко придерживая его за талию, вывил на улицу.       Музыканта обдало летней прохладой. Небо уже окутывала вечерняя темнота. Солнце прятало свои лучи за московскими многоэтажными домами, но кое-где, на горизонте неба, можно было увидеть их теплый свет.       Алексей кое-как затащил пьяного Михаила в машину, усадил рядом с местом водителя, застигнул на нём ремень безопасности и сел сам.       Младший кое-как сдерживал слёзы. Руки его дрожали от обиды и отчаяния. Он понимал, что если когда-то человек завязал с алкоголем (а до этого с наркотиками!), и если он, спустя много лет, сорвался, то ему уже никто не поможет…       Братья ехали в полной тишине. Только Михаил периодически постанывал, пытаясь сказать что-то. А может, ему просто было больно от того, что тот рухнул на пол, ударившись носом. И, действительно, так оно и было. А кровь потекла только сейчас. Заметив это, Алексей достал из бардачка салфетку и дал её брату.       — Вытри кровь. — проговорил он. Тот небрежно приложил её к носу, зажимая ноздри, чтобы остановить кровь.       — Зачем ты напился, Миша? — вдруг спросил Лёша, не отрываясь от дороги. Голос его чуть дрожал, а в карих глазах поблёскивали накатившие слёзы.       Пьяный брат молчал, продолжая зажимать нос салфеткой. Он смотрел куда-то сквозь пространство. Пьяные глаза холодно застыли, как две льдинки. Он был похож на того маленького Мишу Горшенёва, который, бывало, также сядет на диване… и сидит неподвижно, смотря задумчивыми глазами в стену. Сейчас от тех детских, милых, задумчивых глаз ничего не осталось. Совсем ничего. Теперь это взрослые, глубокие, пьяные, но всё такие же бестолковые глаза, не понимающие, что происходит вокруг.       — Зачем ты напился? – уже громче и с напором повторил Алексей. Но в ответ снова прозвучала тишина.       — Конечно, сейчас с тобой бесполезно разговаривать! – воскликнул Лёша и тотчас замолчал. После чего по его щеке скатилось несколько слёз. Стыдливо вытирая предплечьем влажные следы, младший молился, чтобы Миша не увидел их. Ему всегда было стыдно показывать свой страх, свои эмоции, свои слёзы. Особенно перед старшим братом. Даже если тот был пьян.                               ***       — Не реви! – кричал семнадцатилетний Михаил на четырнадцатилетнего Лёшу, пока тот обливался слезами. Он только что пришёл со двора, где старшие мальчишки избили его, оставив на лице и теле крупные синяки и ссадины. Руки, которыми он так отчаянно защищал своё лицо от ударов, ужасно болели.       — Не реви, а то сейчас сам тебя выпорю! – продолжал Михаил, обрабатывая йодом изодранные коленки брата.       — Ай-ай! Больно! – вопил Лёша.       — Терпи, малой!       Покончив с ранами на ногах и на руках, старший наклонился к Лёше почти в плотную, и шёпотом проговорил, не теряя немного раздражённой, но уверенной интонации:       — Никогда и никому не смей показывать свои слёзы. А чтобы не реветь, как баба, и не наматывать сопли на кулак, давай отпор. Либо бей первым, если чувствуешь, что дракой пахнет.       Помолчав немного он ещё добавил:       — Запомни, мелкий, насколько боль сильной не была бы – не смей, слышишь, не смей рыдать. Потом всегда бить будут в самое слабое место. Усёк?       Маленький кивнул головой и утер оставшиеся слёзы.                               ***       Руки водителя затряслись сильнее, глаза и нос покраснели. В какой-то момент Лёша больше не мог держаться. Он загнал машину на обочину дороги, остановился, и, сложив руки на руле и опустив голову, громко зарыдал. Ему уже было всё равно, на то, что скажет брат. Если сможет, конечно… Лёша кричал. Громко. Уже ничего не стесняясь. Плакал навзрыд, содрогаясь всем телом. В горле завязался горький ком, из-за которого мужчине было тяжелее дышать. Лицо горело.       Михаил печальными глазами смотрел на брата. Возможно, он понимал, из-за чего так Лёша так убивается. А может быть и нет. Сложно было сказать. Одному только Михаилу это было известно.       Миша грубовато провёл рукой по плечу младшего брата и, отстегнув ремень безопасности, вышел из машины, где выронил окровавленную салфетку. Лёгкие порывы ветра трепали его длинные волосы.             Музыкант, всё так же шатаясь из стороны в сторону, пошёл в направлении своего дома. Лёша выскочил из машины, догнал брата и, замахнувшись кулаком для удара в лицо, остановился. Вместо того, чтобы огреть его, он крепко, на сколько это было возможно, обнял брата.       — Не могу!.. – прошептал Лёша,цепляясь пальцами за одежду брата. Внутри него что-то горело, пылало и кричало.Он не знал, что делать. — Не пущу! – ревел младший,– Не пущу, слышишь?! Не пущу никуда! Ты только мой, мой!       Он продолжал кричать и рыдать, пытаясь остановить брата. Но последний, в свою очередь, отталкивал Лёшу, пытаясь продолжить путь домой.       Освободившись от родных горячих рук Михаил пошёл вперёд, восстанавливая в голове дорогу назад, в своё «убежище».       — Ну и вали! – в отчаяние крикнул Алексей в след уходившему брату. – Ты мне не нужен! Мне наплевать на тебя, слышишь?! Я тебя ненавижу! Ненавижу! Ненавижу! Ненавижу!..       Он упал на колени и зарыдал пуще прежнего, закрыв красные, горящие глаза дрожащими руками.