Чёртова дюжина

      Закрытые вечеринки. Нечто, спрятанное от любопытных глаз, тайное, покрытое флером неизвестности, залитое морем алкоголя и пронизанное атмосферой извращенной вседозволенности. Нереальное и недосягаемое. Стильный интерьер: черные стены и потолки, удобные диваны с бархатными подушками. Запах карамели и миндаля, фруктов, алкоголя и чистого, ничем не прикрытого разврата. Громкая музыка, потоки денег и танцовщицы. Богатство и власть. И ты.       Если бы какому-нибудь любопытному и наблюдательному человеку вдруг взбрело в голову оказаться в этом месте в это время, его ждало бы несколько интересных открытий. Во-первых, он заметил бы светловолосую девушку, крутящуюся вокруг шеста под незамысловатый танцевальный мотив. Она так старательно привлекала внимание мужчин, что не заметить ее было невозможно. Во-вторых, от зорких глаз не укрылось бы количество посетителей. Около пятнадцати человек в красивых костюмах, для которых и был создан этот вечер. Они долго переговаривались о чем-то, выпивали и вежливо улыбались на несмешные шутки друг друга, как полагается воспитанным людям в высоких кругах. И уж, конечно, внимание привлек бы молодой мужчина, вальяжно раскинувшийся в кресле поодаль от остальных. Своей позой он старательно изображал спокойствие и умиротворение, однако искривленные в полуусмешке губы, бегающий взгляд, не цепляющийся ни за что определенное более чем на пару секунд, и лицо его, хмурое, выражали тревогу и внутреннее напряжение.       Барышня, до того танцующая на сцене, под возгласы пьяной разгоряченной толпы плавно приземлилась на колени этого человека. Руки ее обвили его шею, пальцы легко и быстро касались его темных волос. Оголенные бедра, как отметил себе мужчина, были цвета топленого молока, и отчего-то кожа была покрыта мурашками. Кокосы, миндаль и дешевый алкоголь. Именно эту смесь запахов он почувствовал, когда она приблизилась к нему. Раскрепощенная, как полагается всем служителям ее профессии, она была красива. И тело его, разморенное жаром и выпитым виски, чрезвычайно податливое, как пластилин или, быть может, глина, желало ее, однако ум, незатуманенный и живой, отбросил эту идею. Не стоит. Он хотел было сказать ей что-то, но язык слабо повиновался. Тогда рукой мужчина совершил легкий отталкивающий жест, и девушка нехотя сползла с него, что-то бормоча. Ее щеки горели ярко-красным, глаза поблескивали, и пошла она, слегка покачиваясь. Он неожиданно для себя отметил, девушка чрезвычайно пьяна. Мужчина взял еще один бокал виски с подноса официанта, — непримечательного паренька, — девушка увлекла кого-то в другом конце помещения в пьяный поцелуй.       Он отвернулся, и больше никогда не вспоминал о ней. Перед его взором оказались два человека. Мужчина не мог слышать, о чем они говорят: даже отдельные фразы не долетали до его слуха. А потому он просто наблюдал за их жестикуляцией и поведением. Ему действительно большое удовольствие доставляло смотреть на людей: подмечать характерные жесты и повадки, мельчайшие изменения мимики, меняющие черты лица. Он ощущал себя наблюдателем, хитрым ученым, изучающим каких-то глупых диковинных зверьков. Он коллекционировал лица. И сейчас для него появилась прекрасная возможность насладиться приятным занятием.       Первый, человек лет пятидесяти, был спокоен и невозмутим. Он держался прямо и уверенно, почти не двигаясь, и его по-своему красивое лицо, на которое в данный момент можно было смотреть разве что в профиль, не выражало совершенно никакую эмоцию. Высокий, почти не движимый и невыразительный, но статный, он напоминал массивную колонну и, казалось, мог бы подпереть широкими плечами потолок без особых усилий. Он внимательно смотрел на своего собеседника маленькими глазками; наш случайный наблюдатель тоже взглянул на второго человека. Второй, живой и резвый, — что было свойственно мужчинам его возраста — постоянно двигался: поворачивался из стороны в сторону, оглядывался, активно жестикулировал, пытаясь убедить первого в чем-то. Его лицо, невероятно смахивающее по форме на квадрат, тоже постоянно изменялось: он то хмурил и выгибал брови, закатывая глаза, то улыбался, хитро прищурившись, то закусывал нижнюю губу, то вдруг становился совершенно непроницаем. Он говорил громко и резко, но сохранял уважительный тон и смотрел на первого с почитанием. И, хотя они были одного роста, второй (тот, что был младше) казался ниже. Первый был лидером. И все признавали это.       Наблюдатель в кресле невольно задумался, какие имена могли бы быть у этих двоих? Не удивляйтесь. Несмотря на то, что люди, собравшиеся этим вечером в клубе, знали друг друга давно и были связаны общей идеей, они и понятия не имели о прошлом своих единомышленников. Арсений — а именно так звали нашего наблюдателя, человека, сидящего в кресле, — никогда не раскрывал своего имени присутствующим, и, ясное дело, он не знал их имен. В этом была какая-то удивительная приятность. Некоторая загадка, если угодно. Потому как самая сладость власти в том, чтобы не знать, кто властвует. Даже если у власти находишься ты сам. Власть стирает личность до основания, стирает имя, воспоминания, мысли. И тем тебе легче властвовать, чем сильнее ты забудешь, кто ты есть и кем ты был.       Арсений вновь взглянул на тех двоих. Первый мужчина все-таки пошевелился, чуть повернув голову. И под таким углом, когда уже не часть, а все его лицо было подставлено свету лампы, можно было увидеть длинный кривой шрам. Он начинался около правой брови и тянулся по всей щеке вниз. Бугристый и белесый. Этот шрам добавлял лицу какой-то странной, неправильной мужественности. Наблюдатель в кресле поморщился. Он ясно помнил, как именно Первый приобрел этот шрам. Казалось, это было так давно. Арсений тогда был совсем молодым, ему было семнадцать, может, чуть больше. Он чувствовал себя окрыленным своими юностью и красотой, он готов был разбежаться и взлететь к ветру, к свободе, к жизни. О, как он мечтал изменить мир! Когда-то, будучи совсем маленьким, он сидел на коленках у бабушки, она щекотала его, гладила по волосам, а потом прошептала на ухо: «Арсюш, хочешь сказку? Только не вздумай рассказать кому-то! Это будет наш с тобой секрет!». Бабушка посмеялась тогда, это он хорошо запомнил. Маленький Арсений кивнул и слушал, затаив дыхание. Это была история — если ему сейчас не изменяет память — о древнегреческом юноше, сумевшем взлететь к солнцу. Бабушка говорила, его зовут Икар. Воображение Арсения тогда еще, в раннем детстве, было подвижно и работало в полную силу. Ему сразу представился яркий образ трепещущего и рвущегося к солнцу мальчишки. И с того момента он был влюблен в Икара. Арсений был влюблен в свободу. Арсений был влюблен в юность. Арсений был влюблен в жизнь. А потом пришлось вспомнить, что крылья, старательно сделанные Дедалом для своего сына, под жаром горячих лучей рассыпались. Икар разбился. Внезапно оказалось, что люди не умеют летать. И тогда, когда Арсений осознал это, он познакомился с Первым. И тогда на лице Первого появился этот уродливый шрам.       Точно! Мужчина вскинул брови удивленно и радостно. Новая идея, внезапно посетившая его, коснулась и губ, заставив улыбнуться. Если бы кто-то посмотрел на Арсения в этот момент, он непременно заметил бы перемену в его настроении. Мужчина чуть ли не подскочил, озаренный пришедшей мыслью. Он решил во что бы то ни стало реализовать свою задумку. И только недобрый блеск в голубых глазах мог выдать его другим.       Он встал. Часы показывали 4:30.        — Уже уходите? — те двое, за которыми наблюдал Арсений, заметили его скорый уход.       — Товарищи, боюсь, что у меня совсем нет времени. Пора идти. До скорого. И передайте Четвертому спасибо за отдых! — пока никто не успел задать лишних вопросов, он, лавируя между пьяными лицами, пробрался к выходу из Клуба. Накинул куртку — была середина марта — и вышел. Хлопнула дверь.