Чёртова дюжина

      Ночь, промозглая, темно-серая, перетекала в утро медленно-медленно, будто время стало тягучим, как мед или каучук. Холод обнажил хитросплетения улиц, скверов и парков. В этот ранний час встретить хоть кого-нибудь было бы чрезвычайно удивительно. Народ спал. И нечто было скрыто от него.       Только обшарпанные стены многоэтажек, мокрый асфальт и окна, отчего-то напоминающие глаза домов, слышали и видели то, что, конечно, являлось секретом. Однако они хранили страшную тайну. Они молчали. Они были лишены эмоций, оставаясь все теми же серыми объектами. Только небо роняло каждый раз несколько мелких, холодных капель. Небо тосковало. Природа, от которой человек так старательно отгораживался все время своего существования, казалось, чувствовала его трагедию живее, чем то, что создавалось им же самим. У природы была душа. И природе было жаль за совершенную когда-то ошибку.       Шлеп. Шлеп. Шлеп. В рваные кроссовки затекала вода из луж.       В груди давило, будто тело стягивали железные обручи. Дышать было тяжело и больно. Вдохи выходили резкие, неглубокие, поверхностные. Рваные. Насытиться кислородом никак не получалось. Ноги быстро несли по улицам спящего города юношу. Черт! Кажется, он свернул не в ту сторону на предпоследнем повороте!       Он остановился ненадолго: нужно было решить, вернуться назад или пойти дальше по неизвестной дороге. И…       Ах! Всего в нескольких десятках метров шел человек. В темном плаще, полы которого развевались на ветру, обутый в тяжелые, массивные сапоги с пряжками, и в маске, полностью скрывавшей лицо. Парень смотрел на него, широко распахнув глаза от ужаса. «Лишь бы не заметил!» — думал парнишка, не смея шевельнуться или вздохнуть; холодный ветер трепал каштановые волосы. Сердце стучало в висках. Юноша похолодел, челюсть задрожала. Внизу живота неприятно тянуло, это чувство он знал из детства. Иной раз, высоко взлетая на качелях, ребенком он ощущал, как внутренности будто бы связывались в узел. Парень боялся высоты, но страх этот был так притягателен для маленького мальчика, что он сам с радостью залезал на качели и взлетал всё выше и выше — к голубому небу. А ещё он боялся огнестрельного оружия. И сейчас он видел автомат. Черный, слегка поблескивающий, с длинным тонким стволом. Его рукоятка была сжата в крупной ладони мужчины. Стало тревожно. Оружие одновременно манило и отталкивало своей опасной красотой.       «Это цербер» — понял парень. Он не встречал их раньше. В комендантский час, выходя из дома, можно было автоматически считать себя мертвецом. И юноша, конечно, старался не появляться на улице с десяти вечера до шести утра. До недавних пор. Говорили, ночью за городом следят. С раннего детства каждому твердили, что есть ночные стражники — борцы за справедливость и хранители мира. В черных плащах и масках. С автоматами. Их так и звали. Хранители мира. Детишки — мальчики и девочки — рисовали яркие, веселые плакаты, на которых изображали этих людей. Долгом каждого родителя было посадить в душе своего ребенка семечко воина. Почетным было, когда малыш уверенно заявлял, что хочет стать Хранителем мира (но наш герой всегда называл их не иначе, как Церберы). Ежемесячно проводили громкие парады и веселые конкурсы в их честь, в парках раздавали бесплатные шарики и сахарную вату. Ребятишки бегали и прыгали с улыбками на лицах, благодаря за мир людей с автоматами. «Бей своих» — единодушно гласили разноцветные вывески, «Бей своих» — бормотали старики, «Бей своих» — радостно вопили дети и принимались колотить друг друга и своих родителей в какой-то жестокой игре.       Мужчина в плаще, Цербер, свернул в пространство меж двух домов. Юноша вздохнул — кажется, его не заметили! — и прислушался. Он смог разобрать голоса. Холодные, хриплые. Двое людей, как предположил парень, говорили, чеканя каждое слово, с особенным удовольствием растягивая букву «Р». Вдруг послышался странный, глухой звук.       Неведомая сила: молодая и неопытная глупость или живое любопытство — все сильнее тянула юношу туда, к двум домам. Парень, осторожно ступая по асфальту, подобрался ближе. Отсюда он мог все увидеть.       Их действительно было двое. Высокие, одетые в совершенно одинаковую форму, — юноша отметил, что на плащах мужчин были эмблемы с числом «13» — в масках, они выглядели как идентичные отражения друг друга. Голоса стихли. Хранители мира расступились.       Нечто, скрытое до того их фигурами, теперь оказалось представлено взору парня. На мокрой земле лежало какое-то темно-коричневое пятно. Вдруг пятно пошевелилось раз, потом два. Оно тихо ерзало, возилось и копошилось. Один из Хранителей, разозлившись, — видимо, ждать они совсем не любили, — пнул тяжелым сапогом по этой бесформенной кучке. Кучка тихо заскулила от боли. Задвигалась теперь уж совсем быстро, поднялась на ноги. Перед юношей и Хранителями мира теперь стоял человек. Парень попытался узнать его: мужчина лет шестидесяти — шестидесяти пяти, скукоженный, высушенный и сморщенный, как гроздья винограда, заботливо собранные чьими-то загорелыми руками и морящиеся под палящим южным солнцем, превращаясь в изюм, в коричневом флисовом пальто…       В городе пропадали люди. Иной раз пробуждение происходило из-за испуганного, жалкого вопля какой-нибудь женщины, которая, проснувшись рано утром, не обнаружила рядом с собой мужа. Исчезали и женщины, и старики, но уж пропажу последних все объясняли себе просто, стараясь особо не задумываться. Никто и никогда не поднимал тему исчезновений. Народ молчал. Даже думать о пропавших было преступлением! Каждый человек боялся только одного: увидеть ночью Хранителя мира. Проснуться от тычка дула под ребра. Увидеть человека в маске. Людей, которые могли бы исчезнуть, легко можно было заметить, присмотревшись к толпе. Они всегда были на виду. Эти люди ходили тихо, опустив плечи и ссутулившись. Смотрели боязливо, словно затравленные зверьки, и неизменно отводили взгляд. Они не смотрели телевизора и не покупали прессу — а следить за средствами массовой информации было не то что полезно, для жителей нашего города это было обязательной необходимостью, эти люди одним своим видом выражали тихий протест происходящему; а ведь даже сморщиться при виде Мэра значило потерять свою жизнь. Эти люди хранили память о том, как было раньше. Таких не любили. В новостных сводках их обвиняли нарушителями режима свободы и мира. А потом приходили Церберы. И человек исчезал.       «Господи!» — парень не знал этого мужчину, но испытал к нему какое-то неимоверно сильное, странное сочувствие. Маленький, изможденный, с бегающими глазками, измазанный в грязи и пыли мужчина. Побитый. Он еле-еле стоял на ногах, покачиваясь из стороны в сторону, пытаясь успокоить себя, как мать укачивает своего ребенка. Бледно-розовые, иссушенные на ветру губы парня приоткрылись, тело дрожало: мужчина, чьи глаза до того беспорядочно бегали из стороны в сторону, теперь смотрел прямо на него. В темных, почти черных глазах юноша видел неимоверную скорбь, печаль и очень тихий, приглушенный страх. Мольбу о помощи.       Хранители подняли автоматы. Мужчина не отрывал глаз от парня. Сохраняя зрительный контакт, он поднял руки к лицу, сцепил все пальцы, кроме указательных, в замок. Указательные он не сгибал, оставил их прямыми и приложил ко лбу. Только после этого опустил глаза в пол. Хранители прицелились.       Бах! Голова идёт кругом.       Глухой удар. Ноги дрожат.       Старик лежит на мокром асфальте. В ушах звенит.       Вопль ужаса чуть было не вырывается из глотки. Холодная крепкая ладонь зажимает парнишке рот. Нет! Нет! Нет! Наверняка еще один Хранитель заметил его! Ну конечно, стоило спрятаться, а лучше было сразу убежать! Какой он глупец! Юноша в ужасе оборачивается.       Мужчина. Слава Богу, это просто какой-то мужчина! Он прикладывает палец к своим губам, чтобы парень молчал.       — Беги отсюда, — приказ, не просьба.       Парень тотчас срывается с места и бежит, бежит, бежит. Не оглядывается, не думает ни о чем. Бежит, не разбирая дороги. Холодный ветер обдувает лицо, глаза слезятся. Ему так холодно! Господи, как ему холодно! И страшно. Страшно, как никогда. Ноги в разорванных ботинках хлюпают по лужам. Моросит дождь. Капля за каплей. Юноша плачет.       Тогда, между домов, они встретились в первый раз. Тогда они еще не знали друг друга. Парнишка еще долго просидел потом в ванной, судорожно всхлипывая. Он боялся, он злился, ему было так больно и обидно. Когда же успокоился, и шок прошел, он вспомнил довольно грубое прикосновение чужой руки к его губам. Если бы не этот молодой мужчина, парень непременно закричал бы, и вот тут, конечно, его бы убили как свидетеля. Он был так благодарен! И с тем, в голове его было неимоверное количество вопросов: кем был этот человек? что он делал на улице ночью, в комендантский час, когда выйти из дома было опасно для жизни? куда он шел? зачем решил помочь ему, пареньку с улицы, ведь Хранители могли заметить их и расстрелять? Юноша думал о нем долго, вспоминал. Этот мужчина… Сейчас, прокрутив множество раз образ своего случайного спасителя в памяти, парень мог сказать: внешность мужчины была необычна, и оттого притягательна, будто мастеровитый художник большими, крупными мазками создавал его: тогда еще, между двух домов парень заметил чужие плотно сжатые, жестко очерченные губы, широкие брови, между которых пролегали две вертикальные неглубокие морщинки, скулы и подбородок, кожа которых была покрыта мелкими темными волосками. Глаза, светлые, голубые, поблескивающие хитростью и умом, были так красивы, так гармонично смотрелись на его лице, так выделялись, что не глядеть в них не представлялось возможным. Он был красив. Спустя время юноша совершал все новые и новые открытия на его лице: как-то раз он заметил, что нос мужчины был «кнопочкой», маленький и изящный, в другой раз отметил длинные реснички, отбрасывающие тонкие ажурные тени на бледно-розовые щеки, однажды даже случилось так, что он, совсем как астроном, открыл целую плеяду светло-коричневых, сначала незамеченных им, родинок, осыпавших большую часть его лица. В каждую их следующую встречу юноша находил что-то новое, что невероятно цепляло его, казалось невероятно красивым.       Ночь с шестнадцатого на семнадцатое марта была, наверное, самым ярким воспоминанием юноши, болезненно живым, жутким, но совсем не цельным. Сколько он не старался потом, так и не смог вспомнить, как добрался до дома, как зашел в квартиру. Помнил только, как сидит на полу ванной комнаты. Куртка валяется в коридоре, рядом с ней мокрые и грязные кроссовки. Он растирает пальцы ног, одеревеневшие, отекшие, красные. Они чрезвычайно зудят. Носки висят на батарее, с них изредка капает. Кап. Несколько минут в тишине. Кап. Голова кружится, его подташнивает и трясет. Кап. Парень поскуливает тихо. Прижимает руки к лицу, слишком громко всхлипывает иной раз. Где-то внутри него на смену страху разрастается ярость. Животная, неконтролируемая, она горит в нем, душит, не давая вздохнуть. Они же убили человека! А он… он просто стоял там, в углу, и ничего не сделал! Он обессиленно ударяет по стене и обмякает.       Тук-тук. В дверь стучат. Черт, кажется, он все-таки разбудил кого-то. Он еле-еле находит в себе силы подняться с пола. Ручка двери дергается.       — Анто-о-о-о-ша! Открой дверь, ну пожалуйста!