Чёртова дюжина

      Арсений смотрит вслед мчащемуся от него мальчишке. Тот длинный, долговязый, а еще смешно, с брызгами во все стороны шлепает по лужам, да так громко, что мужчина удивляется, как Хранители его не заметили. Теряют хватку, думает он. Арсений улыбается. Этот парнишка, встреча с которым была совершенной случайностью, кажется, послан ему самим Господом. Юный, дрожащий, как осиновый листок, лопоухий — какой-то нескладный, но — мужчина отмечает себе с интересом — с той самой чертой, которая невероятным образом, почти не заметно для тех, кто о ней ничего не знает, но слишком явно для тех, кто на себе ощутил когда-то ее сильное влияние, меняет черты лица: в прищуренных глазах неизменно появляется маленький, зловеще горящий огонек, один уголок губ слегка приподнимается, и подбородок, задранный чуть выше, чем у остальных, принимает форму более острую, без округлых и плавных линий — именно эта черта говорит, что человек готов сражаться за свои идеалы. И Арсений знает конечно: здесь стоит только объяснить, что на самом деле достойно называться идеалом.       Долго потом Арсений идет до квартиры по городу. Так приятно, ему кажется, прогуляться ранним утром улицами и скверами, когда ни единой души нет — только ты и туман. И вдвоем вы шагаете к дому, по пути заглядывая в окна домов и ведя неспешную беседу друг с другом и со своими мыслями одновременно. Вдалеке, над городом, в темном небе растекается светлое пятно, поглощая все большую территорию, — это чуть брезжит рассвет.       Антон просыпается незадолго до будильника. Полшестого. Сегодня он спал минут сорок, не больше: воспоминания ночи еще слишком живы в нем. Он выглядывает в окно: голый, какой-то неестественный город, словно плохо, неумело сделанные декорации, которые он видел в театре пару лет назад. Когда театр еще работал, конечно. Сейчас это здание было совсем незнакомым, не таким, каким оно запомнилось ему с детства — оно было теплого, коричневатого оттенка, всегда наполненное людьми: старыми грузными женщинами, смешно малевавшими свои губы ярко-красным, видимо, чтобы показаться моложе, чем есть (к Антону как-то подошла такая барышня, от нее за версту пахло сладкими духами, широкий лоб и пухлые щеки блестели, сама она была какая-то красная, цвета зрелого помидора, и до того была неприятна мальчику, что он до сих пор содрогался, вспоминая ее), были важные мужчины в красивых одеждах, были детишки, были молодые семьи и старики — здание театра всегда было живо, туда-сюда сновали люди, со всех сторон неслись речи и звуки, а наверху, почти у крыши, висели большие каменные буквы — «ОМНИБУС». Именно так назывался театр. Сейчас же это здание, выкрашенное в стерильно-белый, стояло в гордом одиночестве, только рано утром и поздно вечером выходили оттуда мрачные, серые, совершенно одинаковые лица — теперь это называлось министерством Культуры. Антону сейчас тошно смотреть на свой, некогда родной, город. Сейчас он был другой, иной. Город отстранился от своих жителей, встал особняком, отгородился, постепенно черствел и, наконец, превратился в бездушные многочисленные департаменты и министерства, в голые деревья и побитые, негорящие фонари. Он стал чужим. Или, может, Антону только казалось так, может, это было только влияние холодной зимы и сырого марта? Он не знал точно, но думал почему-то, что дело было совсем не в погоде.       — Антоша-а-а-а! — Аня тоже проснулась и заглянула в комнату брата. — А ты поиграешь со мной сегодня? Помнишь, мне же подарили настольную игру на день Рождения! Ты мне давно обещал поиграть в нее! Ну пожа-а-а-луйста!       — Пеночка, — Антону казалось, что это прозвище — название маленькой птички — как нельзя лучше подходит ей; он отвернулся от окна и посмотрел на сестру, — ты же знаешь, сегодня никак не получится. Выборы мэра… — Он виновато улыбнулся.       — Ой, как интересно! А мне тоже можно с тобой, да? — Ане решительно не хотелось оставаться одной и скучать, пока другим так интересно!       — Нет, только с шестнадцати лет, после того как тебе присвоят твой специальный номер. Иначе никак. Так что подрастай пока, и не думай об этом лишний раз, — парень вздохнул, — об этом вообще думать не стоит. — Девочка только пожала плечами.       — Кстати, ты в школу не опоздаешь? — она покосилась на часы, Антон следом за ней. Что ж такое! Он сорвался с места и помчался на кухню, по пути натягивая брюки и рубашку, сжевал кусок хлеба и запил его водой, — все-таки умереть с голоду в семнадцать лет в его планы не входило, — потом кинул наугад несколько учебников и тетрадей в рюкзак, следом туда полетели ручка и карандаш, он быстро обнял сестру и выбежал за дверь, ударом ноги закрывая ее.       Только в школе он почувствовал… пальцы ног замерзли и было что-то еще, что-то неприятное… мокрые носки, ну конечно! Он решительно не понимал, плакать или смеяться. Так и стоял посреди коридора школы. Чертов одиннадцатый класс! Чертовые дополнительные уроки патриотизма! Чертов департамент Науки! Лучше бы он не приходил сегодня в школу, ей-богу!       — Малой, ты что ль? — «Малым» парня называет только один человек во всем мире — Ваня. Ему почему-то кажется, — а Антон правда не понимает! — что это очень смешно. Мол, посмотрите на него, высокого, под два метра ростом, а ведь Антошка такой малыш. Ха-ха! Но парень совсем не злится на него, как-никак Ваня — один из двух его друзей. Пусть иногда он и заставляет Антона краснеть от стыда и смеха. — Антонио, ты когда спал в последний раз нормально? — очередное смешное прозвище, ничего нового. Антон растерянно чешет затылок.       — Во вторник? — не утверждает — спрашивает, потому что сам не помнит совсем.       — Какого года? — парни смеются. А вот это уже, конечно, Дима. Второй друг Антона, а на самом деле, конечно, первый. Они, кажется, знакомы всю жизнь, а может, ещё до рождения знали друг друга. Над головами парней оглушительно и надрывно трещит звонок. Они быстро шагают в сто первый кабинет.