Восход

Домой мы вернулись к двум часам. Обед. Ну и естественно на нас снова пялились. На нас и на салаты. Мэхиген укусила кекс и обратилась: — Софит, у тебя совесть есть? Ещё вчера мне обещала посекретничать. — Я? — Ну, я тебе хотела секрет рассказать. — Да какой секрет-то? — снова встрял Верд, как и вчера. — Да потом скажу, сначала ей надо. — Слушай, я польщена конечно, но… — Фууууу! Общение с Глейгримами на тебя плохо влияет. Ты начала говорить, как они. Софит закатила глаза. — Ладно, пошли секретничать. Девочки удалились. Я же остался один на один с братом и отцом любимой. Оба вперили на меня глаза. — Колись, что у вас такое? — задал вопрос Верд, кусая куриную ногу. — Почему оба ничего не едите? — добавил лорд Флейм, показывая на меня вилкой с нанизанным на неё кусочком крольчатины. Я сглотнул. Слишком вкусно пахнет. В брюшке настойчиво урчало. Желудок подмывал меня вкусить хоть немного вкусненького, пока Софы рядом нет. Я прямо слышал: «Ну же, только глянь на пирожные. Как они на нас смотрят, а? Давай, скушай парочку, и мяска жареного немного. И зашлифуем это парой-тройкой десятков суши. Софочка не видит, давай скорей». — Мы… понимаете… — замямлил я, чувствуя, как краснеют щёки. — Пока не понимаем, — сказал лорд, кусая мясо. — Ну? — Тут такое дело… мы как бы на диете. Верд аж поперхнулся. Лорд Дарон уставился на меня непонимающим взглядом. — Чья это идея была? Твоя или Софы? — Да мы как-то вдвоём придумали. — Фигню вы придумали. На какой диете? Два ребёнка ещё, куда вам худеть? — Лорд Дарон, вы простите конечно, но когда отдышка на третьем этаже появляется, а во время бега колет бок и сердце, по-моему уже пора, нет? — Ну во-первых, есть лифт. Во-вторых, если колет, то не бегай. Ходи спокойно, как все нормальные люди. — Да я не о том, — застонал я. — А о чём? Ради чего вы вообще это затеяли? — Ну потому что вредно это для здоровья. Оба Флейма усмехнулись. — Скажем? — посмотрел на отца Верд. — Давай, говори. — Полнота и означает здоровье. — Нет, вы не поняли, — терпеливо объяснял я. — Лёгка полнота, а не как у меня. — А как у тебя? Ты в нашу семью вполне вписываешься. — Да вашего дедушку всё равно никто не переплюнет, — вздохнул лорд Дарон, улыбаясь своим воспоминаниям. — Он был сильно похож на Ренуара. — Кто звал меня?! — Первый ворвался в зал. Я от испуга случайно чуть со стула не свалился. — Иди сюда, тут Рафаил с Софочкой худеть вздумали, — подозвал его лорд. — Что вздумали? Когда? Зачем, а главное нахрена? — Я сейчас уйду, — шикнул я. Тут ворвались девочки. Обе безудержно улыбались. Софа глянула на Мэхиген, налетела на брата и стала его расцеловывать. — Братик, поздравляю! Верд, теперь ты окончательно взрослый! — На пару децибел тише пожалуйста, — сказал парень, пытаясь унять поцелуи сестры. — О чём ты? Что такое? — Дарон, ты станешь дедушкой, — улыбнулась Мэхиген, кусая яблоко. — Верд, любовь моя, а ты папашей. — Ч… ты… я… а? — Наконец-то! — обрадовался Дарон, вскочив с места и рванув лобызать невестку-бабушку-пращура в губы и щёки. — Верд, сынок, какое счастье! — Иди сюда! Верд подлетел к жене, подбросил её в воздух, поймал и сильно обнял. — Я назову его Верд-младший. — Я не позволю тебе так ребёнка называть. В общем, пока семейство Флеймов радовалось пополнению, я задумчиво смотрел на Софочку и думал. Интересно, а если у нас с ней тоже ребёночек будет, как все отреагируют? Впрочем нет, нам детей нельзя. Мы сами ещё как дети. Да и не хочу ни я, ни Софа. Завести ребёнка — значит отдать большую часть жизни воспитанию, ограничению себя во всём, жертвам. И что мы дадим ребёнку? Я не лорд, а Софа хоть и дочь правителя рода, она сама не правит. Если я захочу стать равным ей, то должен буду согласиться продолжать её фамилию, женившись на ней. Я не хочу жениться. Я хочу любить её. Да и если поприкалываться захочется, я за беременного на седьмом месяце всегда сойду. Вечером Софа притащила в спальню несколько бутылок ряженки и кефира. Напившись всего этого и перебив аппетит, мы улеглись на кровать. — Как ты? — спросила она, гладя мне живот. — Брюшко сильно болит? — Брюшко хочет кушать. — вздохнул я жалобно, массируя область желудка её ладошкой. — Бедняжка голодненький, — Софа положила мою голову себе на грудь. — Потерпи совсем немножко, пожалуйста. Ты сильный, ты сможешь. Ты же справишься, кругленький? — Куда я денусь? — я уткнулся ей в грудь лицом. — На тебе очень удобно грустить. — Ну грусти на мне, мой вкусненький пельмешек, — посмеялась Софочка, гладя меня по макушке. Она помолчала, о чём-то думая. — Рафи. — Да, милая? — Я люблю тебя. Сильно-сильно. — И я тебя люблю, пышечка. — я чмокнул её в пузико. — Не смущай. — Я не смущаю. Я ласкаюсь. — Ты смущаешь меня ласками. — Ну, значит сегодня мы меняемся местами, моя кругленькая. Софа закрыла лицо руками, пытаясь спрятать красноту. Усмехнувшись, я улёгся и повалил её рядом. — Пышненькая, мягонькая, сладенькая, толстенькая… — Вот так не надо. Как угодно, но не последним словом. И не однокоренными. — Почему? — Ну потому что… ргх, фиг с ним, «толстенькой» можно иногда, потерплю. Но только не «толстушечкой». — Почему? — повторил я, взяв её руку. — Бесит это слово. — она покраснела. — Бесит, или стыдит? — Всё вместе. — Соф, ты пухленькая. Это тебя красит. И я тебя такой очень ценю, люблю, и хочу. Ты желанная, красивая и женственная. И особенно тебя красят они, — я легонько пожмякал жирок на её бёдрах, — и она, — я поцеловал её грудь. Она раскраснелась ещё сильнее. — Ещё, — она накрыла мои руки на своих бёдрах, касаясь больших пальцев, которыми я несильно надавливал ей на низ пухлого животика. — Хорошо, — улыбнулся я, начиная мять её жирок. — Толстушечка. — Раф. Укушу. — Ладно, пампушечка. — Так лучше. Я чмокнул её в низ живота, обнял и улёгся набок, выключив свет. — Доброй ночи, булочка. — Доброй ночи, пончик. Прошло три недели. Мы с Софит честно сидели на диете, ограничивая себя во всем. С нагрузками были аккуратнее, потому что сердечко у меня и без того не особо выносливое. В основном мы много гуляли пешком и по лестницам. Не спеша. Этим утром, шёл дождь, мне захотелось уюта, и когда я застёгивал на себе пижаму-панду, я заметил, что ткань почти не давит мне в боках и в животе, а пуговки не натягивались, а застёгивались весьма спокойно. Я схуднул? Я подошёл к зеркалу и стал себя рассматривать. Гм. По внутренним ощущениям я почти ничего не замечаю, и измений во внешности вроде нет. Разве что, голод был уже не такой сильный, я немного привык к траве, корнеплодам и кефиру на ночь. Из душа вышла Софа. — Ой, а кто это тут такой хорошенький? — Вот вам легенда о кунг-фу панде, — ухмыльнулся я, повернувшись к девушке. — Хех. Так, погодь, бочком повернись. Я повернулся. Софа улыбнулась и обняла меня. — Ты похудел, пухленький. Пижама хорошо сидит. Не жмёт? — Нет. Я сейчас, — я подошёл к весам. Встал на них. А затем комнату пронзил мой счастливый ор. — ДААААААААА!!! — Минус уши, — пискнула Софит. — Сколько, дорог… мм… Я не дал ей договорить, заткнув поцелуем, подхватил на руки и стал кружиться по спальне. — А я теперь худой! Минус восемь кило! — Сколько?! — Я теперь сто сорок восемь, прелесть моя! Я твой стройный распрекрасный принц! — Офигеть, я так за тебя рада! — она стала целовать моё лицо. — Я так тобой горжусь, мой дорогой! — Так, теперь ты. — Нет, стой, отпусти! Я поставил её на весы. Софа зажмурилась, а я улыбнулся и крепко чмокнул её в щёчку. Она была с сотню, сейчас девяносто шесть. Моя пышечка полегче, чем я, с неё жирок сходит медленней, поэтому и скинула она меньше. — Сколько? — Нисколько, ты не изменилась. — Слава богу, — выдохнула девушка, обняв меня. Я поднял её на руки с весов, и снова крепко поцеловал. Она ведь думает, что на килограмм полегче, и если увидит нынешнюю цифру, решит, что потолстела. — Я очень тобой горжусь, любимый мой, — шептала Флейм. — Спасибо, дорогая. А теперь, — я взял её руку, — не отметить ли нам сие прекрасное событие плотным завтраком? — И таким же плотным обедом и ужином, — кивнула Софа и улыбнулась. — Пойдём, покушаем. Я уже совсем без жареного мяса извелась. А сладкое… боже, я хочу пирожные с бананами! — Пошли скорее, пышечка! — Секунду! — она шустро оделась в свою пижаму-панду. Потом прильнула ко мне и слегка подтолкнула бёдрами к двери. — Пойдём за вкусняшками, мой милый медвежонок. — Пойдём, моя любимая мягкая медведица. — я подхватил её на руки и понёс. Аппетиту дочери лорд не мог нарадоваться долго, равно как и моему. — Наконец-то одумались. А то сидят, слюной давятся, нет бы поесть как следует, так ведь они у нас на диете! Рафаил, ты на мясо лучше налегай, наешься быстрее. Софочка, пока пирожное не съешь — из-за стола не выпущу. И нарезки, нарезки тоже подъешьте. — На, попей, — я придвинул к девушке какао. — Вот твоё, — Софа же придвинула мой чай. Мы накушались. А потом развалились в спальне и стали смотреть сериальчик, пока в коридоре слышались разборки Мэхиген и Верда, ибо наследник Дарона Флейма не оценил идеи благоверной — смешать селёдку с клюквой и съесть. Я посмотрел на довольную жизнью Софочку, уплетавшую шоколадку, и крепко чмокнул в щёчку. — Не дам, моё, — она отвернула от меня шоколад. — Давай поиграем. — Это во что? — Ну, можно в шаловливую медсестру и настойчивого пациента. Софа ухмыльнулась. Затем дёрнула служанок принести еды. Когда принесли четыре подноса горячих блюд, холодных, сладкого и питья, девушка покопалась в шкафу и надела белый коротенький обтягивающий грудь и животик халатик. — Ну как я? — Если мне будут делать лоботомию, я хочу, чтобы это сделала ты, — сказал я, таращась на аппетитные формы возлюбленной. — Мой милый, — она поцеловала меня и вынула из кармана белые меховые наручники. — Как на них смотришь? — Положительно. — Люблю тебя, — она шустро приковала меня за руки к кровати. Я аж растерялся от неожиданности. — Я почему-то подумал, что приковывать буду тебя. — Меня потом. — она показала мне ключик и запихнула его в декольте. Поправила грудь. — Итак, теперь будем кушать. К щекам прилила кровь. Софа, заметив моё смущение, наклонилась и поцеловала меня. — Ночью ты бухтел: «Софа, раскорми меня и пристегни к кровати», я и подумала, что тебе этого хочется. — Мне сон хороший снился, — промямлил я. — Мне отстегнуть тебя, сладенький? — Нет… нет, я… лучше дай пожалуйста тот красивый кусочек пирога. У неё засветились глаза. Софочка стала меня кормить. Пристёгнутый к кровати и лежавший я ел и ел. Вскоре я стал замедляться и тяжело дышать. — Погоди… хух… — В чём дело, дорогой? Подустал? — Немножко. Попить не дашь? — Сейчас. Я напился какао и икнул. Извинился, и продолжил трапезу. Уже через полчаса я застонал и откинул голову. — Тяжело! — Бедняжка, неудобно же, — Софа поправила мне подушку под головой. Опустила руку мне на брюшко. — Ой, какой животик. Как подрос. — Нгх… — елозил я и стонал. Я старался хоть немного изогнуться, чтобы чрево упиралось в ладонь девушки и массаж был более настойчивым, но я сейчас, видимо, был слишком пузатым, потому что внутри всё стало очень тяжёлым. — Софа, погладь… ну пожалуйста, мне неприятно… — Мой ты кругленький, — она поцеловала меня, массируя животик. Чмокнула в щёку. Затем поднесла ко мне пирожное. — Открывай ротик, мой толстячок. Я ел из её ладошек. В меня влезло три пирожных и половина кусочка индейки. Я вздохнул и поёрзал. — Нет… я всё. — Рафи, ну же, кушай. Я знаю, что ты сможешь, — она поднесла к моим губам суши. — Неееет, — хныкал я. — Пузико болит. — Пузико очень большое, туда поместится ещё чуть-чуть. Ну мой кругленький, мой пухленький, давай, скушай ещё немножечко. Посмотри, это всего-то маленькая сушина. Неужели ты не вместишь её в свое красивое кругленькое брюшко? Я со скулением съел суши. Потом ещё семь штучек. — Ах… нгх, живот… — Что такое? — Живот, Софа… й-я сейчас лопну… — Чш-чш-чш, не лопнешь, я рядышком, — она нежно похлопала брюшко. — Всё, ты умничка, мой толстячок. — М-мне сейчас пузо разорвёт, — заныл я, стараясь дышать мельче, но чаще. — Боже, мой желудок… Софа бережно покачивала мне животик, помогая улечься пище и перевариться быстрее. Внутри толстое брюхо сыто урчало. Через минут десять Софа прильнула к нему щекой, продолжая описывать круги ладонью. — Как себя чувствуешь, мой толстенький? — Полегче немножко. Нгх, Софочка… я, кажется, опять проголодался… не дашь ананас? Она скормила мне несколько колечек. А потом взяла обеими ладошками меня за воротник и стала расстёгивать пижаму-панду. — Я полагаю, у вас жалобы на тяжесть и боли в животе? — сказала она игриво, расстегнув одну пуговичку халата. — Да… нгх, доктор, мне так плохо… — Что ж, необходима пальцация животика и массаж стенок брюшной полости, — она стала ощупывать меня. Пузатого, стонущего и льнувшего к её рукам. По круглому брюху пробежались мурашки. — Ох, вы напряжены. Отдышитесь и расслабьте животик, я не сделаю вам больно. Да, вот так, — Софа нежно похлопала мне пузцо. — Очень хорошо. — Доктор… ох, скажите, если меня положат в больницу, меня будете лечить лишь вы? — Это не от меня зависит. А что? — игриво улыбалась девушка, массируя и похлопывая чрево. — Я хочу, чтобы меня лечили вы одна. Толстый животик заурчал, словно просил ещё больше ласки, заботы и нежности. — Какая прелесть, брюшко урчит. — Вы ему нравитесь. — Оно мне тоже. Итак, я закончила осмотр. Могу сказать точно, что вам нужно внести в свою жизнь физические нагрузки. — Какие например? — Сейчас покажу, — она похотливо улыбнулась и впилась мне в губы. Софа стала ласкать мне толстое пузцо, пока мы целовались, и она всё лапала меня и мяла жирок. Тут в комнату раздался настойчивый стук. — Софаааа! Рафиии! — вопили Верд и Мэхиген. Мы уставились друг на друга. — Я убью их, — рыкнула она, достав из декольте ключ и освободив мне руки. Софа накинула нормальный халат и пошла открывать. Я же развалился на кровати, стараясь быстро застегнуть пуговицы и потереть запястья. Софочка распахнула дверь. — Чё вам?! — Скажи ему, что имя Каин лучше, чем Арес. — Скажи ей, что Арес самое пиздатое из имён! — Я вас обоих сейчас задушу! — Нет, — Мэхиген вошла внутрь и стянула со стола печеньку. — И ещё, по поводу девочки… — Я сказал Серсея! — А я сказала Мэдлен! Они стали выяснять отношения уже у нас. Я старался не привлекать их внимания, потому как только слепой не заметит моего выросшего брюха. У Софы задёргался глаз. — И я говорю… Раф? — на меня уставился Верд. — А? — невинно отозвался я. — А ты чего… стоп, с тобой что? — А что? — Ты такой… ну… ты толще, чем утром. Ты переел? Я стал краснеть. Софа схватила брата за ухо, а Мэхиген за запястье, выволокла обоих в коридор, а потом захлопнула дверь, ругнувшись: «две покрышки!». Я вздохнул и улёгся на бочок. Ко мне подскочила девушка, лаская брюшко. — Рафи, что такое? — Да неловко мне как-то… я правда так разъелся? — Это я тебя раскормила, извини, — она виновато опустила взгляд. — В следующий раз заранее скажу. Я еле-еле перевернулся на другой бок, чтобы смотреть ей в лицо, и приобнял. — Булочка. — Да, толстячок? — Я люблю тебя. — И я тебя, мой милый. И я тебя, — Софа прильнула ко мне лбом. — Плюшечка, а дашь глянуть ту историю, что ты написал? Я тоже хочу кое-что дописать. — Конечно. Софочка вынула из ящика стола кучу листков, улеглась рядом, и стала читать. Потом советовалась со мной, что-то добавляла, чиркала, и снова писала. Со временем в нашей истории появились и части её приключений, эмоций и переживаний. Вечером она задремала на моей груди, прижимая бумагу к себе. Я перечитывал, слушая шум дождя и тихое сопение любимой. Магией держа ручку я поправлял некоторые места и знаки препинания. Так и появилось то, что вы читаете. Я долго думал над названием, и в конце концов остановился на имени колледжа. Ведь если бы я туда не попал, я бы не встретился с Флеймами, не полюбил одну из них, не смог бы никому помочь своей магией во время битвы. Не было бы мне счастья. И не было бы этой истории.