Подспудно

Край стола ребром врезается сзади в поясницу. А спереди - тяжело вздымающаяся грудь, прижатая к собственной груди. Колено, вклинившееся между ног. Спереди, перед ним - шальной жадный взгляд золотых глаз. Юра вцепляется пальцами в ткань джемпера на плече друга. В попытке то ли оттолкнуть, то ли притянуть ещё ближе. Он и сам уже не уверен. Горячее дыхание в шею выносит из головы все здравые мысли напрочь. Крепкие руки на боках и бёдрах. Так непривычно. Так странно. Запах коньяка из приоткрытых губ напротив. Так неправильно. Только по телу какая-то нервная дрожь. Мурашки бегут вдоль позвоночника вниз, оседая, разливаясь жаром. Челябинск закусывает губу, отворачиваясь от поцелуя. Он-то трезв... Что вообще...? Только бедра наливаются тяжестью, внизу скручивается тугой узел. Он тормозит безумный порыв собственного тела осесть чуть ниже, вжаться сильнее пахом в чужую ногу между своих. Возмущения легко срывались с губ, когда Костя взял его за руку, когда только начинал нести какую-то пургу. А потом Екатеринбург оказался как-то внезапно и очень близко. И язык почему-то прилип к нёбу, не давая вымолвить ничего хоть сколько-нибудь связного. От безумных, ненормальных слов Уралова запирает дыхание. И надо бы оттолкнуть... Не так уж сильно его держат. Можно рявкнуть, скинуть с себя. Татищев уверен, что никто его заламывать и заставлять не будет. Но, сгорая перед самим собой со стыда, преступно медлит. - Я хочу, чтобы ты был моим. Юр... целиком, весь, без остатка. Челябинск вдруг оказывается усаженным на стол. Костины бёдра - между ног. Так невозможно. Должно было бы быть страшно. Но, вот, нет. Уралов чувствуется настолько своим, что Татищев почти готов признать... Будь он тоже хоть немного выпившим... - Кость... Ты пьян...- всё же выдыхает хрипло. И теряется в смешанных ощущениях, когда широкие ладони залезают под футболку, проходятся по животу, бокам, обхватывают за пояс, притягивая к себе вплотную. Он же просто бухой. Судя по тому, что творит, вдрызг. Юру никогда не интересовали парни. Они оба об этом пожалеют. А у Татищева нет даже оправдания в виде алкоголя в крови. И нужно это прекращать. Срочно. Потому что Костя, не добравшись до губ, целует в шею. Осмелев, слегка прикусывает кожу. И...Ох! ... Языком мокро проходится по месту укуса. "Пиздец" - понимает Челябинск, когда замечает, что у самого дыхание рваное, пульс стучит где-то в голове, и между ног ноет от напряжения. - Люблю, люблю, люблю...- тихий ошалевший шёпот между поцелуями в шею. Неправильно. Невозможно. Это просто коньяк говорит вместо Уралова. Это никому не нужно. Юру ведёт... Он чувствует, что практически тает, как масло, в горячих руках. Внезапно дверь в кабинет распахивается, впуская в комнату Пермь, реальность, ждавшую всё это время где-то снаружи, и здравый смысл. Челябинск пытается собрать разбегающиеся мысли. Пытается успокоить дыхание. Получается с трудом.