Отрицательный герой

12 глава «В отсутствии тебя»

Мне кажется моя мечта станет моей головной болью, если ты не придешь вовремя. Если так будет лучше, пусть лучше не будет никогда.

Антон не считает дни, но тем не менее календарь сменяет вторую страницу с их первой встречи. Холодный апрель сменяется теплым маем, а на душе Ниженко все еще холодно и влажно, все еще нестерпимо мерзко. И, как бы он не пытался смириться с происходящим, с каждым днем верить обещанию Мильковского становится все сложней. Антон понимает, что Женя будет прав, будет ахуительно прав, если так и не заявится к нему после тура, но эта мысль прогрызает дыру в его душе, догрызает ее остатки. Ему Мильковского хочется хотя бы видеть, иметь хотя бы призрачный шанс на то, что теперь они будут здороваться, что он сможет к нему подойти, когда совсем будет невмоготу. Но если Мильковский не придет к нему первым, то что ему останется? Думать об это было страшно, было почти неправильно. Тошик чувствовал, как что-то внутри него замирает в такие моменты. Он сдавался, он просто сходил с ума. Его будто в очередной раз откинуло на шесть лет назад, в тот проклятый год, когда он почти наложил на себя руки. Но тогда появился Мира, а сейчас она, вроде как, была рядом, но это почему-то не спасало. Тошик на ней срывался, понимал это и ненавидел себя еще больше. Ребенок не был виноват в его бедах с башкой, но в то же время Ниженко вся чаще возвращался к вопросу о том, что было бы, если бы ее не было? Что, если бы в тот год его не накрыло внезапным отцовством, к которому он был не готов? Если бы он на нее не отвлекся? Отвлекся настолько, что шести лет не хватило, чтобы к Мильковскому прийти? Тошик понимал головой, что Мира в этом не виноват, и если кого-то вообще винить, то его одного. Даже не блядскую Лику, которую он так и не видел с последнего суда по Мирославе. Эта шалава, насколько он знал, так и продолжила вести свою никчемную жизнь. Тошик понимал, что подобное могло случиться и с ним, если бы Мира его не спасла. Что вряд ли бы сам осмелился к Мильковскому прийти, да и каким бы человеком он стал без нее? Все это было и дураку понятно, но все-таки было одно ебучее «но». Он мог не упускать момент, схватиться за Женю еще тогда, когда в его «светлую» головушку пришло первое просветление, еще до того, как Мира стала полностью его заботой. Мог, но не стал бы. И это тоже было очевидным. Так почему сейчас его дочь была в слезах? Все шло через задницу с самого утра. Говорят, что ребенок всегда будет проецировать твои чувства, испытывать тебя на прочность. Ниженко сталкивался с капризами, знает об этом не понаслышке, и чем хуже было его состояние – тем больше психовала Мирослава. Но сегодня все набирало какие-то катастрофические масштабы. Тошик не справлялся. Сначала она ревела из-за раннего пробуждения, потом из-за невкусной каши, а сейчас из-за того, что Антон отказывался нести ее на руках. И, вроде бы, в чем проблема? Ну возьми ты ребенка, ну, блять, понеси пару метров! Но Антон уперся, а дочь отзеркалила. Стоило ли это того? Совершенно точно не стоило, но Ниженко не смог уступить. Он сам устал до ужаса, он изводил себя все эти две недели, он тоже, блять, хотел, чтобы его взяли на ручки. Глупость, конечно, но сил сопротивляться собственной усталости у него уже не было. - Ты не любишь меня! – Мира топает ножками, ее щеки раскраснелись от рева, и где-то внутри все сжимается от ее вида. Тошик почти сдается, но что-то клинит в последний момент. - Если ты сейчас не прекратишь, то я оставлю тебя здесь, - они отошли от студии метров на пятнадцать, к местному макдаку, чтобы перекусить. С кашей с утра так и не срослось, и Антон, положив огромный болт на здоровое питание для ребенка, решил сегодня обойтись картошкой и нагетсами. Мира же протестовала даже этому. - Оставляй! – она сложила ручки на груди, и Антон понял, что дальше этого метра они не продвинуться. Вокруг шныряла толпа, мак был в метрах пяти, а они так и стояли возле маленького магазинчика, возле которого и развернулась мини-драма с Мирославой в главной роли. На самом деле Тошик просто боялся ей потакать, потому что не знал уже, чего ожидать от ребенка ближе к вечеру. - Оставлю, - он взял ее на руки и усадил на подоконник. Мира не сразу поняла что происходит. Окно кондитерской было расположено довольно низко, но она все равно едва ли доставала ножками до пола. – Ты с самого утра ведешь себя отвратительно, что с тобой? – дочка надулась еще больше. Говорить с ней сейчас, казалось, было бессмысленно. Да и у Антона не было на это ресурсов. - Ты тоже ведешь себя отвратительно! – она в точности отразила его фразу. – Почему нельзя быть хорошим как Женя? Он всегда берет меня на руки! – это было попаданием точно в «цель». Тошику хотелось орать. - Ты видела его три раза! С чего ты вообще взяла, что он хороший? – Ниженко отлично понимал с чего. Потому что гребаный Мильковский был хорошим. Хорошим, блять, со всеми, кроме него, потому что Ниженко этого не заслужил. - Потому что он меня любит! – прохожие оборачивались на них, и, наверное, со стороны они выглядели абсолютно глупо. Тошика это бесило, он ненавидел выглядеть местным дурачком. Еще и Мира как назло давила на больное. - А я не люблю, да? – малышка кивнула. – Отлично, отлично! – он психанул. – Тогда ты остаешься здесь, пусть тебя кто-нибудь заберет! Хороший и любящий! А я пошел, - он развернулся и направился в сторону пешеходки, к набравшейся возле зебры толпе. Он был уверен, что Мира побежит за ним. Он был уверен, что не успеет потерять ее из виду. Это было просто идиотской манипуляцией, попыткой ребенка напугать, но Ниженко не учел один урок, об который уже тысячу раз разбивал лоб. Его манипуляции всегда выходили боком для него самого. Вот и сейчас, пройдя каких-то пару метров, завернув за угол, он остановился, чтобы немного подождать, но Мирослава за ним не бежала. Через еще пару минут он выглянул за угол, но дочки на том самом подоконнике уже не было. Сердце упало в пятки. Нет, сердце просто замерло в груди, казалось, что даже легкие в этот момент отказались работать. Он попытался успокоиться. Мирослава не могла уйти далеко, а значит, он может ее найти. Антон побежал в сторону того самого подоконника. Он крутился вокруг, надеясь заметить девочку в толпе, но никого хоть сколько-то напоминающего малышку не было видно. Антон побежал дальше, на ходу спрашивая у прохожих, не видели ли они кого-то похожего, но все как один мотали головой. Это было невозможно, это казалось каким-то дурацким розыгрышем. Он надеялся, что Мира просто прячется за углом и боялся уйти куда-то дальше. Он себя ненавидел. - Блять! – Тошик с размаху ударил кулаком об стену. – Блять! Блять! Блять! – если с утра ему казалось, что день не может стать хуже, то сейчас набиравший обороты пиздец неплохо его переубеждал. Все складывалось как нельзя хуже. С утра он не надел на нее часы, и местоположение малышки на экране телефона насмешливо отображалось в районе их дома, даже так, блять, неточно. От страха казалось, что даже волосы на руках встали дыбом, даже на голове. Все внутри тряслось с такой силой, что невозможно было успокоиться. До службы спасения как назло было не дозвониться. Он сел на тот самый подоконник и долго слушал гудки. От отчаяния он был готов кидаться на прохожих, сделать хоть что-то, перевернуть весь этот чертов город, лишь бы Мирославу найти. В мыслях как назло крутились самые ужасные исходы событий, все те рассказы о без вести пропавших детях, которые исчезали из-под носа родителей в считанные секунды. Именно это произошло с Мирославой. Именно это произошло с ним. Тошику хотелось биться головой. Он думал, что этот ебучий месяц уже не станет хуже, он думал, что в его жизни не будет проблемы больше, чем непонятки с Мильковским, но то, что он чувствовал сейчас, было похоже на конец света. Это не шло ни в какие сравнения с той болью, что он ощущал, когда Мильковский ушел. - Здравствуйте, служба спасения. Что у вас произошло? – женский голос в трубке напугал еще больше. От осознания, что он действительно находится в этом моменте, что это происходит на самом деле, почти пропал дар речи. - Да! Здравствуйте! У меня ребенок пропал, - его голос звучал до ужаса жалко, он дрожал, и Антону казалось, что он вот-вот разревется. - Когда это произошло? – хотелось выть. - Сейчас, это произошло сейчас! - Где вы находитесь? – он оглянулся. Адрес своей студии он помнил, но от него требовали точных данных. Запинаясь через слово, он все-таки смог его назвать. – Хорошо, вы искали ее? Она могла уйти? - Конечно искал! – спокойствие в голосе девушки бесило. – Не могла! Куда она, блять, пойдет?! Ей шесть! – он понимал, что не имеет права злиться, что не имеет права орать на диспетчера, но не мог взять себя в руки. - Мужчина, я понимаю ваши чувства, но мне нужно вас опросить. Я уже передала ваши данные в ближайший полицейский участок, оставайтесь, пожалуйста, на месте, к вам скоро подъедут, - Тошик не мог ждать. Ему все это казалось кошмарным сном. - Да, хорошо, только, пожалуйста, давайте быстрее! – телефон хотелось разбить, но это был единственный способ быть на связи. Он все ждал, когда Мира выглянет из-за угла, но ничего не происходило. Он так и ходил по этой улице туда-сюда, как болванчик. Никого. Никого хоть немного похожего. Слезы застилали глаза пленкой, он уже почти ничего не видел, и чувствовал себя не лучше ребенка. Тошик чувствовал себя маленьким и неебаться каким одиноким. Никчемным, каким всегда был. С чего он вообще когда-то взял, что справится с ней, если ни разу еще ни с чем не справлялся? Все, что попадалось ему под руку, он рушил. Он разрушил все, что было хорошее в его жизни, начиная от когда-то неплохой карьеры музыканта, заканчивая отношениями. И вот, сейчас рушил маленькую невинную жизнь. Жизнь своей дочери. И простить себя за это не мог. Зайченко как-то сказал, что Тошик был рожден для того, чтобы быть отцом. Мол с появлением Мирославы жизнь Ниженко обрела смысл. Он был прав только в последнем, но с отцовскими обязанностями Тошик справлялся как нельзя плохо. Он не мог назвать себя хорошим отцом. Помнил, как первый год жизни с маленькой Мирой он выл каждый вечер, мечтая, чтобы она исчезла. Помнил, как не справлялся с первыми зубами, с первыми истериками, как сам рыдал, сидя у кроватки с температурящим ребенком. Он не мог научить ее разговаривать до двух лет, до двух лет она лепетала еле понятными окружающим обрывками фраз! И в этом тоже была его чертова вина, его и Лики, которые зачали ее обдолбанными, которые травили ее с зародыша. Врач говорил, что здоровье Миры – чудо. Что дети у таких родителей редко рождаются полноценными. Но Мира была здорова, Мира была лучшим ребенком, которого он мог пожелать, но он ее не заслуживал. Антон понимал это сейчас, сидя на подоконнике, наматывая сопли на кулак. Он ненавидел себя за каждую случайную мысль, когда уставал, когда не справлялся и хотел, чтобы это закончилось. Сейчас он был согласен на все истерики, лишь бы она оказалась рядом. Лишь бы с ней все было хорошо. Мир глазами ребенка был огромным и страшным. Безопасность имела границы, и кончалась там, где пропадал из виду самый близкий человек. Страхи, подкроватные монстры, чудища из шкафа, невкусная каша в детском саду и злая воспитательница – все это меркло рядом с настоящей потерей. С потерей матери или отца. Но еще страшнее было оказаться отверженной. Потерянной, оставленной на подоконнике, как заяц из первого выученного стихотворения. - Девочка, ты чего плачешь? Ты потерялась? – добрая бабушка сует конфету, и это кажется немыслимой добротой. Папа говорит не разговаривать с чужими, папа говорит не брать сладости из незнакомых рук. Папа говорит быть осторожной, но папы рядом нет. Папа ушел, затерялся в толпе, а бабушка не выглядит страшной, рядом с ней безопасно. - Потерялась, - Мира умеет врать, этому научил дядя Влад. У них с ним бывали «секретики». Иногда он просил не рассказывать папе про съеденное мороженное, или про то, как он случайно сказал при ней страшное слово «блять». О смысле сказанного ей так никто и не донес, но она научилась секреты хранить. Мире кажется, что папу тоже нужно оставить в секрете. - И где же твои родители? С кем ты была? – Мира думает, что папа не захочет, чтобы она нашлась. Папа злился на нее с самого утра, и до этого всю неделю злился, и все это было так не вовремя, все это было так нечестно! Мира знала, что папа бывает другим. Бывает добрым и улыбчивым, но чаще всего угрюмым и злым. Только с дядей Женей он был веселым, ей показывал дядя Влад, она сама это видела на своем дне рождения. Дядя Женя не бывает злым, это она тоже запомнила. - С папой, - слова его звучат в голове болезненными звоночками. Миру должен забрать тот, кто ее любит, тот, кто будет брать ее на ручки и не будет злиться за то, что она не съела невкусную кашу, в которую папа забыл добавить сахар. Мира хотела ему объяснить, но, когда он злился – она злилась тоже. Дядя Женя на нее ни разу не злился, даже тогда, когда она всех обманула. Он носил ее на руках по залу, он носил ее на руках на дне рождения, он делал это без лишних просьб, он делала это, потому что, видимо, ее любил. Мира, вообще-то, хочет к папе, к своему настоящему, но она ему, видимо, больше совсем не нужна. - А как папу зовут? – бабушка ведет ее вверх по улице, она сама не замечает, как уходит с ней. Ее дом совсем недалеко, и это, вообще-то, тоже было ей запрещено. Но папа ведь сказал, что ее заберут? Значит, наверное, ей и правда лучше пойти с бабулей. Возможно папа вспомнит о ней, но сейчас это совсем не важно. Мира хочет сказать правду, но язык почему-то врет. - Женя Мильковский, он музыкант! – Мира врет, но ложь эта не режет ушки. Папа говорит, что вранье – это тоже искусство. Он говорит это дяде Владу, когда тот пытается скрыть от него стеклянную бутылку под пиджаком. С дядей Женей это почти не кажется враньем, потому что он папин друг, потому что он папе дорог. Мира пока мало что понимает, но папа с ним – совсем другой. Он тоже умеет любить и радоваться. Значит им с папой обязательно нужен Женя, потому что Мира устала от злого папы. – Нужно его срочно найти! - Мы найдем, надо тогда в полицию позвонить? – бабушка оглядывается по сторонам. – Сейчас вызовем. Пойдем, покормлю тебя пока, - у Миры урчит животик. Они так и не поели картошку, и это почему-то расстраивает даже больше. Папа бы купил ей хеппи-мил, а теперь она будет есть красный супчик, который бабушка накладывает ей в большую тарелку с голубым цветком. У них дома тарелки синие, а плоские, те, что поменьше, зеленые. У бабушки дома совсем по-другому, даже не как у дяди Влада. У нее много всяких вещей, на стенах картинки, двери в полосочку, холодильник в наклейках, а по телевизору мультики. У бабушки дома пахнет чем-то печеным, у них так не пахло никогда. Папа не умеет готовить, он сам так говорит, и каша без сахара, вообще-то, не самое худшее, что ела Мира. Она помнит, как папа приготовил капусту, тогда ее почти стошнило. Бабушка говорит с кем-то по телефону, называет имя дяди Жени, а после какой-то адрес. Мира думает, что это адрес бабушкиного дома. Она наливает ей чай. Кружка у бабушки тоже смешная, с тигром. Мире здесь даже нравится, и бабушка нравится, потому что в садике у всех она есть, а у нее нет. Как-то к папе приезжала женщина, папа сказал называть ее «ба», но Мира не называла ее никак. Женщина показалась ей злой и грубой, и на Миру она смотрела зло. Сказала, что мама ее «проститутка», но о значении этого слова малышке снова никто не рассказал. Но она чувствовала, что слово плохое. - А у меня тоже бабушка есть, - зачем-то говорит она. – Но она к нам не приезжает, потому что я – ошибка, - тогда это слово никак ее не задело. Наверное, Мира еще не знала его значения, да и сейчас ошибка – это когда она неправильно бьет в барабан. Но как она может быть ошибкой, если никто ей никуда не бьет? - Вот уж глупости! Ты посмотри какая ты красивая, умная девочка! Разве же ты можешь быть ошибкой, милая? Красивые детки только по любви рождают, по большой любви, - Мира думает, что это звучит как правда. Только папа маму не любит. Он не говорит о ней плохо, он просто никак о ней не говорит, если она не спрашивает. – А мама у тебя есть? - Есть, на фотографии, - когда она рассказала об этом дяде Жене папа почему-то расстроился, да и дядя Женя выглядел грустным. В садике у всех тоже есть мама! А у Миры никого нет, кроме папы и дяди Влада, а еще дядя Женя, который совсем недавно тоже был только на фотографии. Может быть и мама когда-нибудь придет? - Бедная ты моя, - Мира пожимает плечами. - Папа говорит, что мы среднего достатка, - что это значит Мира понятия не имеет. Бабушку это почему-то смешит. Она гладит Миру по голове, и это оказывается приятно. <i>Ба всего раз дотронулась до нее, и то дернула за косичку, сказав папе, что Мира выглядит как «бомжонок». Ба прожила с ними неделю, и Мира радовалась, когда она уезжала, но папа зачем-то заставил ее обнять. - Это хорошо, - бабушка достает ей печенья и конфеты из высокого ящика. – Внукам купила, а они не приехали на выходные. Все учеба да учеба, старшенький уж университет закончил, а младший школу вот-вот. А ты кушай, не стесняйся, - Мире почему-то хочется бабушку обнять. Она слезает со своего стульчика и перелезает к ней. Бабушка берет ее на ручки, и это, кажется, единственное хорошее за весь день. Она обнимает ее, и бабушка почему-то плачет. - А как вас зовут? – Мире хочется знать о ней чуточку больше. Она бы звала ее «ба», но теперь это слово тоже кажется совсем неуютным. - Баба Тоня зови, - и Мира кивает. - Баба Тоня, ты не плачь, они приедут! Я бы к тебе приезжала! У тебя вкусно пахнет и дом красивый, - Мира гладит бабушку по седым волосам. Они сухие и колются, но ей нравится, как они отливают серебром на свету. - Приедут, доченька, - она улыбается снова, и морщинки возле глаз почему-то напоминают Мире лучики солнышка, которое папа рисовал ей в альбоме. Мира доедает красный суп, а после пьет чай с конфетами. У бабушки все вкусно, и ей хочется, чтобы папа тоже так умел. - Баба Тоня, а ты сможешь моего папу научить такой супчик готовить? – баба Тоня почему-то смеется, но соглашается. Они допивают чай, а после идут в большой зал. Там, на полу, огромный красный ковер, два дивана, а еще куча странных стареньких игрушек, но бабушка высыпает их на ковер, и Мире нравится сидеть на полу, прямо по центру солнечного пятна, и смешной потрепанный кот тоже нравится. Бабушка читает в слух какую-то книжку, Мира почти засыпает под ее медленный и почему-то уставший голос. </i>