Друг

Братишкин чувствует, как немеют от холода пальцы, месиво под ногами скользкое до безумия, он чуть не падает несколько раз, скользя в своих почти что летних кроссовках, ещё и не видно ни черта даже на метр вперёд. Он ставит этому марту самый хуёвый рейтинг. Куртка не греет, её продувает насквозь, Вова готов уже просто свернуться где-нибудь в сугробе, хоть на секунду бы спрятаться от ветра. Сил нет идти дальше, взгляд сам собой цепляется за горящее жёлтым в темноте окно — чтобы там ни было, там тепло и нет ветра. Дверь поддаётся сразу, звенит металлическим дверным замком, в нос Вове тут же ударяет запах пережаренного теста и в животе крутит от голода, то, что он хочет есть, он даже не знал. Братишкин садится за первый попавшийся стол, выбор не велик, столов тут в принципе мало, а за одним уже сидит какая-то сомнительная парочка мужиков, которые себе в стаканы подливают явно не воду из бутылок, завернутых в пакеты. Он оборачивается и прикидывает, хватит ли ему налички хоть на что-то, кусок пиццы за сотку и кофе за пятьдесят. Вова сгребает со стола свою насчитанную мелочь в ладошку, сто тридцать рубасов — хватит на пиццу и чай. Кассирша окидывает его хмурым взглядом, он её понимает, сам заебался считать. Братишкин возвращается на место со своим уловом и тут же достаёт телефон, тот всё ещё ледяной после улицы, но включается, а это единственное что важно. Вова откусывает сразу половину куска пиццы и открывает чат.

Братишкин Погода уёбищная

Хис Согласен, заёб полный День говна в принципе, но не пожаловаться он никак не мог. После пар ебашить на работу, а теперь ещё и домой от метро пешком, потому что денег на автобус нет, потратил последние деньги в тройке на метро, а в кармане на хуёвую пиццу и кипяток с пакетиком липтона. В телефоне он продолжает жаловаться Хесусу на погоду и усталость. Хес его всегда выслушивает, хотя не обязан совершенно, они ведь просто друзья по переписке, даже имён друг друга не знают, только города в которых живут. Поэтому Вова гуглит погоду в Питере и радуется, что она у них сегодня одинаковая. Завтра снова на пары, снова на работу, снова и снова. Нужно не забыть взять денег немного из заначки, а то даже пожрать не на что. Ему идти остаётся минут десять до дома, и Хес согласился составить компанию за телефонным разговором. Братишкин нацепляет наушники, вываливается из ставшего душным помещения и в лицо тут же комом снега прилетает. — Ты охуел, пиздюк ебаный?! — орёт Вова на ошалелого малого, второй ребёнок выскакивает откуда-то сзади, и они бегут прочь вместе с визгом. — Вот суки. — За что ты так с детьми? — спрашивает Хесус. — А хули они мне в рожу снежком зарядили? Хес на том конце начинает смеяться, и Вова зависает прямо посреди улицы, под воротник стекает тающий снег, отчего он дрожит, но улыбается, слушая смех. — Приняли тебя за своего? — интересуется Хесус, отсмеявшись. — Иди ты! Я не похож на ребёнка! — возмущается Братишкин. — Со своим блондинистым хохолком ты на кого только не похож. — Говорит тот, у которого на башке башня. — Вова мельком смотрит по сторонам и перебегает дорогу на красный, но поскальзывается на луже у бордюра на другой стороне. — Ой, блять! — Что случилось? — спрашивает взволнованно Хесус. — Чуть не ёбнулся, ебучие лужи, снег хуячит, хули они тут ещё? — Смотри под ноги, долбаёб. — Я смотрел, чтобы меня машина не сбила! У меня одна пара глаз. — Ещё и на дороге. — Я не виноват! — А если бы что-то с тобой случилось, как бы я помог? — расстраивается Хес, да так искренне, что Вова верит. — И что мне тогда делать? — Я буду осторожным. — заверяет Братишкин, родной двор уже виден даже сквозь стену снега и скоро придётся положить трубку. — Хороший мальчик. — Хес! Я студент, а не школьник, и я уже на четвёртом курсе. — А мне завтра тридцать. — каким-то похоронным голосом сообщает Хесус. — Что? У тебя день рождения? Ты никогда не говорил. — растерявшись Вова садится на ближайшую лавочку, штаны на заднице моментально намокают. — Сейчас вот сказал. — Тридцать? — Да. — Ну и что? Тебя это расстраивает? — спрашивает Братишкин и ёрзает замёрзшей задницей, достаёт из кармана свои сигареты, жижка в электронной закончилась ещё на прошлой неделе, и закуривает. — Ты же выглядишь охуенно. — Не расстраивает, а тебя? — А мне-то что? — Ничего, наверное. Почему-то его ошарашила эта новость, Вова догадывался, что Хес старше, но они никогда не обсуждали дни рождения и вообще хоть какие-то личные вещи. За два года, что они общаются, Братишкин знал о Хесусе целое нихуя, где-то работает, где-то живёт, ездил за границу, тогда Вова по нему очень скучал, но ничего о семье или друзьях, отношениях. Его не волнует сколько ему, его выносит с того, что у человека, который для него так важен, через час будет день рождения, а он здесь, дрожит на мокрой лавочке. — Всё же загрустил? Я слышу, как ты стучишь зубами от холода. Иди домой, греться. — советует Хес, мягким заботливым тоном, который оседает Вове на грудь тяжёлым зимним одеялом, совершенно не греющим. — Загрустил, потому что не смогу тебя поздравить как нужно. — отвечает Братишкин и смотрит на потухшую сигарету, совсем забыл о ней. — Пришлёшь мне поздравительную открытку из тиктока? — Хуй я тебе пришлю, огромный! — Тоже неплохо, но лучше бы свой, конечно. — Очень смешно. Откуда тебе знать, что мой не огромный? — А он огромный? — резко заинтересовавшись уточняет Хесус. — Нет, но просто на улице холодно! — оправдывается Вова. — Я на лавку сел, а она мокрая. — Какой же придурок, блять! — по голосу Хес точно при этом ещё и глаза закатывает. — Бегом домой, а то я твою замёрзшую жопу отшлёпаю. — Бля, мог бы сказать выпорю, хоть не так развратно звучало бы. — Ты ещё сидишь?! — У меня уже стоит! Они смеются одновременно, и Вова встаёт, чтобы дойти уже до подъезда. — Хес, а ты ответишь мне, если я позвоню тебе в ноль-ноль? — интересуется Братишкин, останавливаясь под козырьком, отряхивает волосы от снега и оглядывает пустой двор. — Отвечу. — обещает Хесус. — Тогда жди… — Вова бросает взгляд на время. — Через сорок три минуты, я тебе перезвоню. — Жду. Дома Братишкин быстро раздевается, засовывает мокрые штаны в стиралку и принимает горячий душ, чтобы хоть немного согреться. Постоянно следит за временем, боясь опоздать и кое-как запихивает в себя бутерброд с сыром, кусок в горло не лезет, но жрать всё ещё хочется. Вова переворачивает всё вокруг, пытаясь найти свою самую красивую футболку. Вдруг Хесус захочет перейти в видеосвязь? Но она как назло никак не находится и приходится надевать дурацкую, чистую. До созвона остаётся меньше минуты, и Вова смотрит одновременно на время и контакт Хеса в телеграме, обнимая подушку, ёрзает от нетерпения по постели, смяв уже всё одеяло. Время. Гудок. Гудок. Блять, вот их он не учёл! — Да? — отвечает Хесус, а в голосе улыбка слышится даже в одном этом слове. — С днём рождения! Самый потрясающий, добрый, милый, хороший, восхитительный мужчина, блять, вообще лучший в мире! — тараторит на выдохе Вова. — И только попробуй сказать, что я у тебя не первый! — Первый, ты самый первый. — явно сдерживая смех, отвечает Хес. — С юбилеем, солнышко. — Спасибо. — Я не успел приготовить подарок, потому что у меня было… — Братишкин делает вид, что считает. — Примерно минут сорок, может час, и всё что я могу предложить это помытую жопу. — Бля, приятно знать, что не обосранную. — Будешь выёбываться только такую и получишь. Я… Хес, а ты один? — Думаешь, у меня проблемы с головой? Нет, я один, хочешь составить мне компанию? — А с кем праздновать будешь? — игнорируя игривые нотки, допытывается Вова. — С кем? Ну… На работе никто не знает, поэтому один вечером посижу. — Блять, лучше бы ты соврал. — Ох, прости, я не давлю на жалость, всё в порядке. Я не фанат праздновать что-то и для меня это обычный день. — Ну да, и поэтому ты рассказал о нём мне. — фыркает Братишкин, сползает с кровати, идёт к шкафу, выуживая толстенький томик энциклопедии, и, прижав телефон к уху плечом, пересчитывает свои скромные запасы, прикидывая заодно сколько у него могло остаться на карте. — Так, сколько думаешь сейчас стоит билет до Питера? — Что? Нет! Ты никуда не поедешь. — Ах, ты думаешь, что можешь мне что-то запретить? — Ты же всё равно не сможешь меня найти, если я не захочу. Справедливо, с этим хуй поспоришь, впрочем, у Вовы есть одногруппницы способные человека по смайлику найти. Только нет у него столько времени. У Вовы вообще ничего нет. Двадцать тысяч и жвачка, просить деньги у родителей? А как он объяснит, что ему срочно нужно в Питер в середине недели посреди подготовки к диплому? — Хес, а если я хочу? Ну, мы уже говорили об этом, и что не так уж важно видимся мы или нет, что друзьями уж точно можно быть и на расстоянии. Но что если мне важно? Я не хочу, чтобы ты был один. — Я и не один, ты же у меня есть. — хмыкает Хесус. — Но не рядом. — А что бы изменилось будь ты рядом? Так же, как и сейчас, сидели бы и разговаривали. Ты если хочешь, можем в дискорд перейти, ты меня ещё и видеть будешь. — А я хочу не просто видеть. Хочу обнять, пожалеть, поддержать, держать тебя за руку, когда тебе хуёво, и плакать в плечо, когда хуёво мне. — пламенно распинается Вова, усаживаясь прямо на пол рядом со шкафом. — Знать тебя, видеть твою жизнь, быть не просто кем-то условно важным в интернете, который испарится, стоит трафику закончиться. — Друзья так не делают. — в голосе Хеса столько печали, что сердце сжимается. — Тогда я не хочу быть друзьями, я хочу быть теми, кто так делает. — И кто же это? — Мы, блять, Хес, ну ты старый, а тупой такой, сука! — бесится Братишкин и ещё больше злится, когда Хесус начинает смеяться. — Хватит ржать! — Ладно, я понял. Понял… — И что ты понял? — Что… Я сомневался, говорить ли тебе, побоялся, решил, что ты испугаешься или насторожишься. Я ведь ничего толком не рассказывал. — Да говори ты! Хватит тянуть меня, нахуй, за яйца! — Ты кот? Я не знал. — Хесус! Внезапно слышится стук в дверь, и Вова чуть с сердцем не прощается, вздрагивает, роняя мобильник на пол, и ошарашенно глядит вокруг. — Вова? Что у тебя за шум? — всего лишь мама. — Ничего! Всё хорошо. — отвечает Братишкин, очень рад, что у неё хватило приличия не заходить, пока он тут сидит буквально в куче денег на полу, прислонившись к шкафу спиной. — Я буду тише! — Не засиживайся, завтра на учёбу. — Я знаю. — спохватившись, Братишкин поднимает телефон. — Хес? Ты ещё здесь? — Здесь… Ты с кем там? — интересуется Хесус будто невзначай. — С мамой, криками походу её разбудил. А всё ты со своими загадками! — возмущается Вова, но уже вполголоса. — М… Малыш с маменькой живёт. — Ты сейчас получишь! Хватит с темы уходить. — Может тебе на самом деле пятнадцать? Блять, ты сразу скажи если так. — испуганно просит Хес и скорее всего ахает себе в ладошку, как барышни из романов. — Мне не пятнадцать, мне двадцать три. А ты, Хес, сейчас точно огребёшь! — Я переезжаю. — И всего-то? — фыркает Братишкин и, кряхтя, встаёт. — И это стоит таких загадочных хуевертений? — В Москву. — заканчивает Хесус, будто приговор зачитал. — Когда? — просто уточняет Вова, у него в груди что-то загорается и потухает с такой скоростью, что он дышать не успевает, хватается за полку с книгами. — В начале следующего месяца. — Это который через день начнётся? — Да. — И ты уже знаешь куда и когда? — Да. — продолжает покорно отвечать Хес. — И приезжал в Москву? — Да. Несколько раз. — И ни разу мне не сказал. — Не сказал. — Почему? Я мог бы… — Вова проглатывает непрошенную обиду. — Я мог бы тебя уже увидеть. — Я не был уверен, что захочешь. Мы два года нормально общались по сети, и всё было комфортно. А тут я вдруг приезжаю в Москву, будто заставляю тебя встретиться, всё время думать о том, что мы можем случайно пересечься где-то. — Как ты мог подумать, что я этого не хочу? Хес, ты не представляешь насколько я хочу. — И сейчас? — И сейчас. — Я приеду в пятницу. У Братишкина в голове сразу схема, учёба нахуй, работу можно пропустить, и вообще он готов бежать прямо сейчас, только скажите куда. — Я встречу. — обещает Вова. — Я на машине, то есть друг поможет. — Друг? — Просто друг. Антон, его зовут, вообще-то он из Москвы, мы по се-ети п-познакомились. — Хес уже и сам понял, как это звучит. — А, по сети? Понимаю, у меня тоже было что-то такое. — истерично смеясь, говорит Братишкин. — Я пришлю тебе адрес и примерное время, когда мы приедем. Если хочешь. — Хочу! — Тебе пора спать, завтра в универ идти. — напоминает Хесус. — Не нянчись со мной, я сам знаю, когда мне надо. — Хорошо, но у меня утром тоже есть дела. Забираю документы на перевод, собираю оставшиеся вещи. Всякая такая рутина. — День рождения с Антоном празднуешь. — недовольно ворчит Вова, забираясь под одеяло. — Он в Москве. Я всё ещё только с тобой праздную. — Тогда на выходных я устрою тебе настоящий день рождения! — Обещаешь? — Обещаю! — Спокойной ночи. — прощается Хесус и шумно вздыхает. — Сладких снов, солнышко. — отвечает Вова, уже закрывая глаза. — Подожди! Хес? — М? — Помяукаешь? — Бля… Мя-яу, нахуй. Пойдёт? — Охуенно. Теперь Братишкин точно может спокойно уснуть, вот только на утро он вскакивает как ошпаренный, проверяет историю звонков, вспоминает, что созванивались они в телеге, и всё ещё не до конца верит, что всё ему не приснилось. Раскуроченная заначка так и валяется на полу у шкафа, он кое-как собирает купюры и засовывает их в книгу, а потом снова не верит и пишет Хесу.

Братишкин Ты переезжаешь в Москву?

Хис Да, в пятницу Ему это не приснилось, удивительно, невероятно, это на самом деле, он увидит Хесуса вот-вот, на днях, в ближайшее время. Как ему теперь учиться? Каким-то дипломом заниматься? Вова влетает метеором на кухню, где завтракает отец, и выпивает залпом йогурт сестры. — Откуда в тебе вдруг столько бодрости? — удивляется папа. — Просто настроение хорошее. — пожимает плечами Братишкин и выискивает, что ещё можно быстро в рот закинуть. — Что-то не припомню у тебя такого хорошего настроения раньше. — Так и поводов не было. — А сейчас есть? Вова успокоившись опускается на стул, тащит салфетку и нервно складывает её. — Друг по переписке в Москву переезжает. — Он так важен? — спрашивает отец, чересчур серьёзно. — Да, очень. — так же чересчур серьёзно отвечает Братишкин. — Это хорошо. Если и ты ему важен. — Важен. — Я рад за тебя. Вова думает, что отец решил, будто речь идёт о девушке, но не стал его переубеждать. Дожить бы до пятницы.