В поисках забвения

Несмотря на то что Дашков уже не нуждался в постоянном присмотре, Феликс продолжал работать в не слишком удобном, но уже привычном маленьком кабинете в углу импровизированной палаты. Это и кабинетом назвать было нельзя. Так, уголок: старый книжный шкаф, стол, с трудом перетащенный князем из соседней комнаты, и лампа с плотным абажуром. Поначалу было непривычно, но необходимо. Сейчас же — необязательно, но почему-то тоже необходимо. На другом уровне, по другой причине, пока недоступной Феликсу. Юсупов, привыкший за это время к молчаливой компании графа, сейчас не хотел возвращаться в роскошную и холодную, несмотря на наличие изысканного камина с лепниной, комнату. Феликс всё так же воодушевлëнно говорил, мастерски меняя темы. Так, что ежедневной загадкой для него было то, как он от рассуждения о природе вампирской регенерации пришёл к истории выведения русской борзой. Он говорил взахлёб, забыв о страхе показать «человечность» со всеми присущими ей недостатками подчинённому. Говорил, выплëскивая накопившиеся эмоции. Потому что ему это было нужно, и это было так правильно. Говорил, говорил, говорил, как привык за последнее время, но теперь вместо прежней тишины в ответ он получал поначалу робкие, но впоследствии искренние улыбки без капли насмешки. Раньше Феликс говорил, чтобы заполнить гнетущую тишину, но даже эта редкая теперь тишина несла некое спокойствие. Раньше Дашков позволял себе улыбку при Его Высочестве лишь в нескольких немногочисленных обстоятельствах. Причина первая: похвала от князя. Причина вторая: граф был настолько доволен собой и проделанной работой, что был уверен: похвалу он точно заслужил, и мысленно уже купался в её лучах. Причина третья, пугающая своей непредсказуемостью: Дашков свою работу любил и наслаждался всеми её многочисленными гранями, и иногда, в редких случаях, самоконтроль вытесняли азарт и садистское веселье. В такие моменты граф был подобен дикому зверю, наконец вырвавшемуся из клетки. Это зрелище всегда было грязным и ужасающим любого, кому (не)повезло не умереть в первые секунды. Но Юсупова эта жуткая картина всегда завораживала. Он обычно не работал «в поле», но наблюдать за Дашковым было, на удивление, интересно и даже приятно. Феликс наслаждался чужой свободой, наслаждался чужим весельем. Он жадно впитывал всё то, за чем сам так отчаянно гнался. В такие моменты Юсупов ловил себя на проскальзывающей у края сознания зависти. Мерзкой и вязкой. Такой, от чьего скрипящего шёпота не скрыться. Такой, что высекает ту самую, осточертевшую фразу на любой поверхности, куда ни глянь. «Почему ТЫ счастлив, а Я даже не знаю, что мне может это счастье принести». Многие пытаются искать счастье в веселье, не замечая разницы. Феликс же осознанно старался заменить одно другим. Получалось из рук вон плохо. Сейчас князю, по правде говоря, было не до веселья. Время не располагало. Распутин медленно, но уверенно прибирал к своим медвежьим лапам всё большую часть государственной верхушки, а, учитывая его специфические убеждения, ничего хорошего для Юсупова, да и для всей России, это не предвещало. Несмотря на нависшую угрозу, набирающую обороты с каждым часом промедления, князь старался избегать этой темы в бесконечных и, казалось, всеобъятных разговорах с Дашковым. Граф это заметил почти сразу, ведь проблема витала в воздухе облаком серой пыли, незримым, но мешающим свободно дышать. Юсупов часто уходил ночами и возвращался под утро с холодным взглядом и стойким запахом табака. Быстро проверял состояние графа и снова выскальзывал за дверь, но всё же оставался в особняке: Дашков чувствовал его присутствие. Оно отражалось в медленных шаркающих шагах, которые раньше были звонкими и лёгкими, в тихом шорохе воды и едва уловимом запахе сигарет. После нескольких часов сна Феликс возвращался к Дашкову с привычной напускной весëлостью и развязностью, но взгляд его становился всё более решительным, но уставшим с каждым днëм. Помимо ночных «прогулок» князь всё ещë уделял много времени бумагам на своём столе. В основном это были письма от незнакомых Дашкову людей. Не то чтобы граф намеренно читал чужую переписку: просто взгляд случайно упал. У Дашкова уже зубы сводило от собственной беспомощности. В результате первой попытки подняться на ноги, встревоженный неожиданным грохотом, Юсупов вынужден был влететь в комнату графа в ночной сорочке. А такой вид, извините, не подобает князьям. В тот раз он ничего не сказал: не причитал, не кричал — нет. Просто молча помог Дашкову подняться, поставил на тумбочку флакон свежей крови и вышел. Но Дашков чувствовал себя пристыженным. Не столько из-за собственной никчëмности и беспомощности, сколько из-за очередных предоставленных Юсупову хлопот. Снова уснуть князю в ту ночь так и не удалось, и через час он снова молчаливо появился в дверях: посвежевший, с аккуратно уложенными волосами и новой стопкой писем. Спустя некоторое время, которое князь провёл, разбирая корреспонденцию, а Дашков, в очередной раз рассматривая давно изученный узор обоев, Юсупов наконец нарушил тишину: — Я ванну набрал, хочешь? — Было бы славно. Дашков нормально не мылся уже… недели три? После прихода в себя из гигиенических процедур графу были доступны лишь обтирания в силу физической слабости и всё ещё гноящихся ран. Сейчас же регенерация наконец начала давать хоть какие-то заметные плоды. На горле остался лишь шрам, отнюдь не украшающий, но куда лучше кровавой полосы. Ожог на груди наконец покрылся тонкой красноватой кожей. Но, по негласному правилу, Дашков каждый день стоически претерпевал юсуповский осмотр, нанесение мазей и краткие вопросы о самочувствии. Граф сел, упираясь руками в матрас и чуть морщась от боли груди, и, как только его ноги коснулись пола, замер в нерешительности. Феликс неслышно подошёл и замер в ожидании, готовый протянуть руку помощи. — Я сам, — еле слышно, на выдохе. — Конечно, — с лёгкой улыбкой ответил Юсупов. — Но я не для того тебя выхаживал, чтобы ты неудачно наебнулся головой об косяк, пытаясь, блять, проявить самостоятельность, — размеренно и твёрдо с обманчиво доброжелательной улыбкой на лице, которая обычно позволяла оппоненту в красках представить свою дальнейшую отнюдь не оптимистичную судьбу. Злился ли Юсупов? Да, но это была злость, вызванная страхом. Так злится на глупый поступок дорогого человека. — Извини. Просто… — князь тяжело провёл рукой по лицу, — просто обопрись на меня, ладно? — и добавил с уже искренней лёгкой улыбкой. — Я же не предлагаю тебя на руках нести. Хотя могу, — улыбка превратилась в насмешливо-соблазнительную. Дашков как-то совсем не учтиво фыркнул и крепко взялся за протянутую ладонь. Он поднялся одним слитным движением с громким выдохом и, оказавшись в вертикальном положении, почувствовал призрачное тепло чужих пальцев на своей пояснице. Ладонь не касалась кожи, но была готова в любой момент успокоить-поймать-спасти. Князь не давил, стараясь уважать чужую самодостаточность, он лишь направлял и был рядом. Запнувшись об угол кровати и запутавшись в раздражающе ватных ногах, Дашков уже готовился к падению, выставляю вперёд ладонь, как вдруг почувствовал чужую крепкую хватку на своей коже. Застыв в неуклюжей позе, боясь вывернуть графу руку, за которую он судорожно схватился, Феликс увидел в глазах напротив какую-то детскую растерянность. «Почему я не могу стоять на ногах, хотя раньше бегал наперегонки с ветром?» Притянув графа к себе, ставя его на ноги, Юсупов мягко сказал: — Всё хорошо, — и перекинул чужую руку через своё плечо жестом, не терпящим возражений. Аккуратно придерживая графа за талию и успокаивающе прикасаясь к его ладони на своём плече другой рукой, он повторил, кажется, больше для себя. — Всё хорошо.