В поисках забвения

— Твою мать… — еле различимые слова на выдохе прорезали тишину. Ответом князю послужило что-то нечленораздельное, но схожее по смыслу. Следующие несколько минут прошли в странной тишине: каждому нужно было время, чтобы прийти в себя и понять, что, чëрт возьми, происходит и что делать дальше. Пустой взгляд Юсупова был прикован к красному пятнышку на дорогих обоях за изголовьем кровати. Интересно, как давно оно здесь? Это кровь? Чья? Дашкова? Или же это была кровь, предназначавшаяся графу, но по случайности так и не достигшая его рта? Может, это и не кровь вовсе: вдруг слуги по невнимательности упустили присохшую грязь — надо бы их отчитать. Но отчитывать было уже некого. Придя в себя от гнетущего осознания и шумно выдохнув, Юсупов наконец обратил взгляд на лицо графа. Дашков, к тому времени успевший бегло осмотреть комнату, попытаться восстановить цепочку событий и сделать самые важные выводы о том, где он и есть ли рядом кто-то, кроме князя, глаз не отвëл. Всё так же смотря в лицо Юсупова, он тихо произнёс: — И давно… — голос хрипел и плохо поддавался контролю. Гортань царапали непривычно шершавые слова, и Дашков закашлялся. Феликс судорожно вскочил и, подойдя к столу, потянулся было за флаконом с кровью, но, рассудив, что начать нужно с воды, торопливо наполнил стакан. Несколько капель упало на бумаги, над которыми князь так упорно работал ночью, но сейчас он не обратил и внимания. Дашков попытался сесть, приподнявшись на локтях, но, боль, пронзившая тело, заставила его упасть обратно на подушки. — Лежи! Чтоб тебя… — Юсупов осторожно поставил стакан на тумбочку возле кровати рядом с чистыми бинтами и тазом с розоватой водой. Приподнять подушку, коснуться лба в попытке оценить температуру, взять стакан, поднести ко рту, медленно наклонить, убрать. Всё механически. Всё без столь надоевших за эти дни мыслей. — Не считал. Врёт. Он считал. Почти две недели. И почему не сказал? Идиот. Какой же идиот, Господи… Зачем вообще надо было во всё это ввязываться? — Лучше? — спросил Юсупов, только чтобы не молчать. Тишина давила и несла с собой странную неловкость. Было даже легче, пока Дашков не пришёл в себя. Хотя нет. Легко не было. Было обидно и больно, было страшно: неопределённость пугала: очнётся или нет? И ведь жизнь графа фактически зависела от Феликса. Феликса, который терпеть не мог больных и даже не догадывался, как помочь кому бы то ни было в этом состоянии. Ответственность тяжким грузом давила на плечи, принося боль в глазах и висках от бессонных ночей, проведённых в жалких попытках сохранить едва теплящиеся жизнь и надежду. Да, легко не было. Сейчас всё-таки лучше. — Простите, — услышал Юсупов тихий хрипящий голос и понял, что всё это время отчего-то не мог поднять на Дашкова взгляд. «Нужно принести ещё воды», — пронеслось у князя в голове. Он медленно поднялся, всё так же не смотря на Дашкова, но его остановили, схватив за рукав белой рубашки. Сдавшись, Феликс обернулся и, наткнувшись на пронзительный взгляд, так же тихо и озадаченно спросил: — За что? — Я подвёл вас, — слова давались Дашкову с трудом. — Вы могли умереть… — он хотел продолжить, только Юсупов аккуратно, но настойчиво отнял его руку от своей рубашки, прерывая. Дашкову показалось, что вот сейчас князь, не желая его выслушивать, уйдёт, тихо притворив дверь, но тот неожиданно опустился на колени рядом с кроватью так, чтобы их лица находились на одном уровне, но Дашкову не пришлось бы поворачивать голову, и сжал его ладонь своими, отвечая: — Ты не «подвёл» меня, слышишь? — начал он мягко. — Не подвёл. Да, я мог умереть, — он спешно продолжил, ловя настороженный взгляд: — но это не твоя вина! Да и на мне ни царапинки. К тому же, — Феликс осторожно улыбнулся, — это не я тут две недели при смерти провалялся. Ответили ему такой же осторожной улыбкой.