Наше прошлое лето

Хосок жмурится и крепче прижимается к старшему, пока тот сильнее давит на рычаг газа квадроцикла. Мимо проносятся чёрные деревья, дома остались далеко позади. Они едут туда, где Хосок ещё ни разу не был, имея возможность лишь с края каньона видеть едва белеющий купол. Небо на востоке ещё не начало сереть, Хосок поднимает голову и смотрит на то, как звезды в небе слились в единый блестящий поток. От ночного холодного ветра слезятся глаза и дыхание захватывает, но Хосок снова упирается виском в чужую спину и улыбается. Звук двигателя смолкает, Чонгук спрыгивает на землю и не сразу даёт младшему слезть. Поворачивается к нему лицом, ставит руки на кожаное сидение и поддаётся вперёд. Хосок правила игры выучил, знает, чего хочет старший, поэтому наклоняется вперёд и целует. Как умеет, как научил Чонгук, а по коже снова мурашки: от чужих губ, горячих пальцев, чуть сдавливающих шею, и бесконечного космоса над головой. Они поднимаются на вершину холма, держась за руки и поминутно оглядываясь на чернеющий вдали лес и огни посёлка. От накрывшего адреналина болят ноги и в висках стучит, но младший лишь сильнее сжимает чужую руку. У Чонгука ладонь тёплая, жесткая немного, но такая для него, Хосока, правильная. Чонгук молчит, когда они, наконец, оказываются у дверей обсерватории, и достаёт из кармана куртки связку отмычек. Пара ловких движений - и проржавевший замок с неприятным скрипом расщелкивается и падает на заросшую травой тропу. Старший смотрит на Хосока, мол, все хорошо, а потом открывает дверь. Внутри обсерватории темно и холодно, каждый шаг отдаётся эхом. Чонгук берет Хосока за руку и включает фонарь. Быстро находит нужный рычаг на одной из стен, а потом тепло шепчет куда-то в ухо: - Только не пугайся. Сейчас будет громко. Слышится звук рычага, а потом Хосок едва вздрагивает и задирает голову вверх: створки купола медленно раздвигаются, открывая вид на ночное июльское небо. И Хосок перестаёт существовать в этой реальности. Он там, среди звёзд. Они светятся холодным синим сиянием, кажется, до каждой можно коснуться рукой. У Хосока кружится голова, или это просто танец планет, ему как-то неважно. Он узнаёт Кассиопею и Змееносца, видит ковш Большой медведицы, вон, сияют: Алиот и Фекда, дальше - двойная звезда Альтарф, ниже - уже бледнеющая Венера. Млечный Путь сверкает белой полосой, звёздные скопления цепляются друг за друга, а Хосок уже очень далеко, там, где туманность Андромеды. - Нравится? Хосок не отвечает. Лишь сильнее сжимает чужую ладонь, у него пальцы холодные, а Чонгук сжимает в ответ, окутывает тёплом и слегка приобнимает сзади, так что Хосок откидывается затылком между ключиц, а Чонгук смотрит вниз и видит в глазах младшего целые галактики. Не сдерживается, целует в лоб, не отнимая губ. Хосок отворачивается, мол, не мешай мне смотреть, но на самом деле лишь поворачивается так, чтобы Чонгук поцелуями спускался к вискам, дальше - вниз по шее к плечу. - Чонгук… Ты инопланетянин? - С чего вдруг? - Старший шепчет в шею, после поднимая взгляд в небо и сильнее прижимая младшего к себе. - Таких, как ты, не бывает. Чонгук улыбается. Он уже знает: его мышонок может быть странным, молчаливым, задумчивым. Но в нем нежности и любви больше, чем в половине населения Земли. Хосок - самая яркая звезда на небе Чонгука, он заметил ее сразу, когда та озарила темный небосвод, осветив самые далекие уголки космоса. Кажется, он полюбил Хосока сразу. Нет, не влюбился. А полюбил. Полюбил янтарь под ресницами, закусанные губы и вдумчивый взгляд. Чонгук полюбил эти маленькие, но такие милые ладони, редкие веснушки и то, как младший смотрит на мир. Чонгук по-настоящему полюбил. Старший смотрит на звезду в своих руках и не отрывает взгляда от бесконечного неба, следя за тем, как Хосок водит пальцем по россыпи звёзд, называя почти каждую. Чонгук готов вечно так стоять и слушать, как журчит любимый голос, словно прохладная вода в лесном ручье.

***

Небо на востоке сереет, а три часа проносятся за минуты. Рассвет туманом обволакивает землю, младший немного дрожит, но все ещё не отрывает глаз от купола. Чонгуку не хочется уходить, но становится действительно холодно. Даже для него. Атлантида остаётся за спиной, Хосока сажают на квадроцикл и накидывают на плечи куртку. Младший чувствует тепло, оно проникает под кожу и от этого становится так хорошо, что Хосок несколько секунд смотрит на старшего, а потом шепчет: - Не возвращай меня домой. Чонгук замирает, смотря в поддёрнутые розовой пеленой глаза, и видит в них первые рассветные лучи и россыпи ещё не исчезнувших звёзд.

***

Хосоку жарко. Он стоит у большого окна и не отводит взгляда от уже порозовевшего неба. У него колет кончики пальцев, наверное, потому что рассвет, туман и ветер. Хосоку хочется так думать. Но нет. Потому что он чувствует. Чонгук подходит бесшумно, обвивает руки вокруг талии, так что сводит под рёбрами, и целует в висок. Хосок кладёт свои ладони поверх чужих и едва сдавливает, когда старший прикусывает кожу на шее, тут же зацеловывая оставленный след. Хосок голову наклоняет влево, больше открывая шею и сильнее впиваясь пальцами в тёплые руки, а Чонгук улыбается, Хосок кожей чувствует, как у старшего губы растянулись в улыбке, пока на шее расцветали все новые и новые бутоны. Хосока ведёт, он разворачивается к старшему и смотрит на припухшие губы. Их зацеловать хочется, чтобы болело, чтобы говорить не хотелось. Чонгук точно инопланетянин. Младший цепляется руками за подоконник, пока старший прижимает к себе, давит на поясницу, медленно спускаясь ладонями к бёдрам, сминая кожу через одежду, а у Хосока сладкой болью сводит где-то внизу живота. Для Чонгука хочется быть послушным. Для Чонгука хочется быть. Младший мычит в поцелуй, когда Чонгук кусает припухшие губы и проникает языком глубже, так что кислород заканчивается практически сразу. Они делят воздух на двоих, пока солнце невесомым золотом проникает в комнату. Оно путается у Хосока в волосах, Чонгук сжимает в пальцах этот карамельный шёлк и забывается. Хосок распахивает глаза, когда его подхватывают на руки, а потом бережно опускают на чуть холодные простыни. Контраст бьет по сознанию, Хосок ловит горячее дыхание и надышаться им не может. Чонгук едва прикусывает ключицы, медленно спускаясь ниже, ведёт влажную дорожку к животу, а Хосок выгибается, путая пальцы в чёрных волосах старшего. Тот едва шипит, потому что немного больно, но… Его мальчику хорошо. Его мальчику хорошо с ним. И нет ничего важнее этого. Хосок дрожащими руками стягивает со старшего футболку, скользит пальцами по коже и вновь запрокидывает голову, впиваясь пальцами в спину. Мышцы перекатываются в непонятном танце, у Чонгука точно следы останутся, но плевать. Это даже хорошо. Чонгук одной ладонью ведёт ниже, разводя ноги младшего и накрывая ладонью пах, начиная двигать вверх-вниз, а Хосок впервые стонет. И Чонгук влюбляется в этот звук. Он хочет слышать Хосока, потому что младший звучит удивительно. Хосок возбуждён, Чонгук чувствует, сам еле сдерживается и зубы сводит, чтобы не простонать. Такой Хосок - это красивее, чем любое созвездие, любая туманность. Младший едва вскрикивает, когда Чонгук проникает первым смазанным пальцем внутрь, старший тут же накрывает чужие губы своими, как бы утешая и успокаивая, смотрит так, что Хосок верит: все будет хорошо. Внизу саднит и больно немного, но Чонгук вдруг опускается вниз и мажет языком по пульсирующей головке, продолжая растягивать младшего уже двумя пальцами. Хосока подбрасывает, он жмурится и кусает губы, потому что даже представить не мог, что может быть так. Боль постепенно отходит, Хосок сильнее сжимает в пальцах простынь, потому что Чонгук, кажется, нашел. Хосок все ещё узкий, но Чонгук знает: он у своего мальчика первый, и от этого голову кружит. Ткань штанов больно давит на собственное возбуждение, но когда Чонгук освобождается от одежды, не становится легче. Хосок раскрасневшийся, смущенный и жаждущий - убийственная смесь. Чонгук снова целует, аккуратно приставляя головку ко входу, Хосок жмурится и царапает старшему спину, слёзы катятся по щекам, а Чонгук их сцеловывает, шепчет своему мальчику, какой он удивительный, красивый, нужный, для него, Чонгука, единственный. Хосок ловит чужие губы, заставляя себя расслабиться, и Чонгук постепенно оказывается внутри. Он не двигается, давая младшему привыкнуть к себе, а Хосок вдруг сам двигается навстречу. Чонгук от этого рычит, прикусывая кожу на плече, и начинает медленно двигаться, Хосока накрывает волнами, он ловит ртом воздух, а потом снова стонет: Чонгук накрывает его член ладонью, начинает водить в такт толчкам, и от этого звезды рассыпаются перед глазами. Он шепчет имя старшего, голос не слушается, а Чонгук постепенно ускоряется, начиная попадать по простате. Хосока бьет мелкой дрожью, узел внизу живота стягивает все сильнее, а потом боль вовсе уходит. Остаётся только удовольствие, чёрные глаза напротив и искусанные губы. Хосок не знает, сколько времени прошло, когда Чонгук вдруг меняет темп на более медленный, начиная двигаться в младшем резкими толчками, каждый раз попадая по точке и выбивая из Хосока стоны. Чонгук сам еле держится, мычит куда-то в шею, а потом вдруг снова ускоряется, так что Хосок чувсвует приближающуюся разрядку и скоро кончает на чужой живот. Чонгук выходит из младшего и кончает следом, едва запачкав бёдра и падая рядом, тяжело дыша в теплую простынь. Хосок еле дышит, по телу растекается приятная нега, так что с губ не сходит усталая улыбка. Ему не хочется двигаться, от навалившейся усталости сладко слипаются глаза, а Чонгук вдруг обхватывает его за талию и прижимает к себе, целуя окрашенные только пробудившимися солнцем волосы.

***

Тепло. И на щеке розовый след, совсем как в детстве, Чонгук уверен. Он выныривает из сладкой полудрёмы и первое, что видит - едва заметно вздымающиеся плечи. Хосок лежит к нему спиной и, кажется, ещё спит. Чонгук скользит взглядом по зацелованной шее ниже. У Хосока плечи красивые, белая простыня падает вниз, оголяя поясницу и плавную талию. Карамельные волосы разбросаны по подушке, губы припухли от поцелуев и наверняка болеть будут, когда Хосок проснётся. Чонгук любуется. Смотрит, как солнце гладит плечи и танцует в волосах, как в приоткрытое окно вливается уже дневной ветер, холодя ступни. Чонгук улыбается. Потому что впервые за свои двадцать пять он настолько счастлив. Это спокойное счастье, тихое и невидимое для других. Это счастье прячется в шелесте зелёных ветвей, в переливе солнечных лучей и мерцании последней рассветной звезды.