Ночные байки

      Я только недавно понял, что такое боль. Это, согласно классику, и правда не зло, а лишь понимание того, как мелок человек по сравнению с вселенной. Примитивно, но муравей в своем муравейнике выглядит циклопом в пещере по сравнению с нами. Он ведь может поднять вес, превосходящий его собственный в несколько раз и тем самым снабдить своё жилище нужным стройматериалом и пищей. Ах да… я о боли… Она естественно, очень нужна. Ведь не будь её, люди не знали бы о куче болезней, подстерегающих их на всём протяжении их довольно короткой жизни. А что же сама жизнь? Это ведь тоже некая квинтэссенция боли. Иногда приятная, иногда нет. Тут уж всё зависит от человека. Вот взять обыкновенную плётку. Если ей бить раба, сидящего на веслах — вряд ли ему покажется сие действо манной небесной. А то же стенание с мазохистом — последний сочтёт за наивысшее блаженство. Но мы отвлеклись Я ведь обещал ужасы. Могила была свежей и даже ещё не обихоженной. Крест, вкопанный посередине и покрытый морилкой, видимо, за неимением другого, слегка покосился, отчего немного напоминал приснопамятный «а вдоль дороги мертвые с косами стоять, и тишина»… Тишина то была, а вот на самом погосте непринуждённо восседал одетый в древний, чуть ли не «хрущевских» времён пиджак и драные брюки, в тапочках на босу ногу самый натуральный бомж. Ночь стояла лунная и свет от естественного спутника земли щедро освещал старое Пашинское кладбище в это тёплое июльское лето. Запалив немудрёный костерок, Петрович влил в мытый котелок полторашку мутной воды, всыпал горсть собранных в ближайшем лесу сыроежек и повесил над огнём, занявшись между тем главным. Разрыв стыренной у сторожа совковой лопатой свежий холмец, мужчина в темноте нащупал одетую в тренировочные штаны ногу, и, закатав ненужную одёжу вверх, острой ножовкой принялся резво пилить. Разделив колуном отпиленное на четыре неравных части, страждущий, небрежно обтряхнув будущую пищу от земли, сунул её в закипевший бульон. Помешав кошмарное варево кривой алюминиевой ложкой, устало уселся рядом, засунув в почти беззубый рот кусок ещё свежего мяса, смачно обсасывая его в предвкушении будущей настоящей трапезы. Супчик между тем закипел, и повар, хозяйственно убрав щепкой пену, всыпал из полиэтиленового пакетика горстку соли, добавил пару лаврового листа, перец горошком, несколько резаных картошек, не чищенную головку лука и даже жмень невесть откуда добытых маслин. Подбросил дровишек в начавший затухать костер и с мечтательным видом прилёг на теплую землю. Тишина сменилась на какое-то противное шуршание. Стоящие рядом могилы стали осыпаться внутрь: вылезающие оттуда покойники, одетые в тряпьё и рванину, пытались пустыми глазницами оценить обстановку, и в конце концов, видимо по идущему от котла аромату, собрались около мужика. Почти готовый супец новопреставленных отчего-то не заинтересовал и мертвецы толпой накинулись на безмятежно похрапывающего Петровича, отрывая от его худосочного тела куски плоти вместе с материей, всасывая вкуснейшие глаза и даже слизывая исходящее из ануса дерьмо, причмокивая, будто это было мороженое. В конце концов от бедного бомжа остались только полуистлевшие вонючие труселя, ввиду их невозможного употребления, возлежащие рядом с так и не использованной по назначению скрюченной ложкой. Утром котёл, ввиду отсутствия дров, остыл, а сварившееся варево с удовольствием выхлебала бригада работяг, приехавшая с утра пораньше с целью установить мраморную плиту на свежую могилу. Приготовленный то ли завтрак, то ли обед списали на отсутствовавшего прораба, видимо, таким образом проставившегося за вынужденный из-за запоя прогул. В общем, все остались довольны, накормлены и никакой боли.