Ночные байки

— Вы обязаны призвать моих соседей к порядку! — Что случилось, миссис Даунтон? — Это возмутительно! Они опять принялись за свое! — Простите, миссис, — осторожно начал шериф, — но нет ничего противозаконного в том, что люди занимаются любовью, причём ночью. — Но не пять же часов подряд! — Ну… дело молодое. — Что?! — Хорошо, я постараюсь что-нибудь сделать. — Вчера вы говорили то же самое! Вчера! — Да, конечно. — Как понимать это «конечно»? — Я постараюсь вам помочь. — Надеюсь, мистер Смит, вы прислушаетесь к моим словам так, как должно блюстителю закона, пока же я должна по ночам прислушиваться к непристойным выкрикам двух донельзя распущенных молодых людей! — отчеканила миссис Даунтон и поджала узкие и бескровные губы. — Я, конечно всё понимаю, сама была когда-то молода и мы с покойным Джеком тоже… любили друг друга, но живущие за тонкой перегородкой соседи не имели ни единого повода жаловаться на шум в нашей комнате. Не заметив на наших лицах должного почтения, она гордо дернула подбородком и вышла из конторы, закончив свой ежедневный утренний визит. — Старая курица… — пробурчал Смит и даже вздохнул с облегчением, когда закрылась дверь за этим антикварным образцом благовоспитанности и порядка. Миссис Даунтон — та самая старушка, которая, по рассказу шерифа, едва не отлупила метлой его помощника Тома за то, что во время недавней перестрелки с местными бандитами блюстители закона слегка подсократили количество стекла на ее веранде. Она до сих пор приходит с жалобами, хотя деньги за разбитые окна ей давно вернули. Даже стекольщика нашли и доставили, хоть он и упирался как мог. Парень два дня прятался от этого заказа, уверяя, что старуха все равно будет недовольна и сживет его со свету. Теперь она взялась за главного полицая и второй день подряд требует призвать к ответу ее соседей, которые слишком громко совокупляются. Ей, видите ли, мешает! Видимо, домашние кошки, которых у неё штук десять, перестают давить крыс и начинают строить глазки окрестным котам, что наносит тяжелую душевную травму вдовствующей миссис Даунтон. Шериф Смит рассказывал, что когда её муж, мировой судья мистер Даунтон, узнал о своей болезни, то счастливо вздохнул и сказал, что наконец-то избавится от своей благоверной! Потом на месяц ушел в запой, отчего и, к счастью, скончался, захлебнувшись собственной блевотиной, не дождавшись того момента, когда смертельный недуг возьмется за него всерьёз. Святой человек был… Наверное. — Пять часов, Алекс, — посмотрев на циферблат обшарпанных часов, подытожил шериф, — время пить чай, как говорят англичане. Мы же в это время отправляемся в «Мохнатку», дабы по примеру отцов-основателей пропустить стаканчик-другой виски. Не будем изменять привычке, тем более тебе, как гостю города, неплохо было бы посмотреть на единственный здесь, не считая борделя, очаг культуры. Кстати, — заметив заинтересованный взгляд Алекса, добавил Смит, — очень рекомендую данный притон. Девочки на любой вкус. От двенадцати лет и до семидесяти. Хватит ржать. Иная старуха молодой сто очков вперёд даст и за час вымотает тебя до полной потери сил. Ну, а если ты по мальчикам — то и этого добра хватает. — Бог миловал, — сплюнул парень через левое плечо и оба вывалились на жаркую улицу. Городок был из тех, что показывали в старинных ковбойских фильмах с двухэтажными деревянными домами, длинными линиями расположенными по краям неширокой пыльной дороги. Салун тоже выглядел насквозь знакомо. Видимо, правило пяти часов местные жители чтили свято, так что столики были заняты гомонящими, уже полупьяными людьми, и два приятеля, заказав бармену бутылку виски с содовой, притулились к какому-то оборванцу, который с радостным видом принялся рассказывать благодарным слушателям очередную байку, которых у него за душой наверняка было немало. Так как пустых столов в наличии не имелось — отвертеться не представлялось возможным, и Смит с Алексом, опрокинув по стакану местного пойла, приготовились слушать. — Дружок мой, хромой Гарри, — бесцеремонно нацедив из чужой бутылки сто граммов виски, видимо авансом за историю, начал назвавшийся Крисом забылдыга, — я его лет пятнадцать, как знаю, а тут встретил в «Мохнатке» и обомлел. Череп лысый, даже бровей нету, рожа и так-то страшной была, а теперь ещё и набок перекосило. Так вот, по его словам, подрядился он в одну артель лес для стройки заготавливать. Дело-то нехитрое. Мужики, те, что посильнее, сосны да кедры валят, а его дело ветки да сучки отрубать. С месяц он там прокантовался. Жили в домишке шесть на девять. Обедали в маленькой кухне. И вот однажды ночью в окно залезла здоровенная змеюка, метров пятнадцать длиной. Тихо, сволочь, забралась и всех людей, а было там человек десять, передушила, только последнего, видать напоследок, проглотила, с тем и уползла в темную ночь. — А что же дружок-то твой жив остался? — усмехнулся в усы шериф. — Не иначе, как сам Бог его спас, — истово перекрестился Крис, — Приспичило мужику по большой нужде в сортир отлучиться, а к самой развязке он под окном оказался, так что все волосы от такого ужаса в момент повылазили, благо сумел в кустах схорониться. — Брехня это всё, — сказал захмелевший Алекс, — у меня на родине и почище сказки рассказывают. Дело близилось к ночи, но народ и не думал расходиться по домам. Некоторых, особо буйных или пьяных, двое вышибал довольно бесцеремонно вышвыривали за дверь, предварительно освобождая их карманы от скудных денежных средств. Приятели тоже уже были изрядно подшофе, а сказочник мирно храпел, совсем по-российски уютно устроив небритую рожу в миске с салатом. Внезапно один из клиентов резво поднялся со стула, искривился от подбородка и выше. Не скривился, не скорчил гримасу — вся его голова искривилась и перекрутилась, как кусок мокрой ткани, которую выжимают невидимые руки. Глаза поползли вверх и сменили цвет с голубого на угольно-черный. Один глаз поднялся выше другого и расположился почти над ним. Кожа стремительно побелела, а потом стала зеленой, пошла буграми, словно её выдавливали изнутри кулаками, и покрылась жесткой чешуей. Одежда попадала с тела, которое уже не было человеческим. Перед испуганными, вмиг протрезвевшими людьми был зверь. Но не медведь, не волк и не лев. У нас на глазах, буквально за три секунды, парень превратился в огромную змею. В живоглота. Его собутыльник, все ещё державший руку, которая стремительно втягивалась в зеленое гибкое тело, пронзительно закричал. Но крик оборвался, когда змея (на её удлиняющейся голове ещё оставался всклокоченный венчик человеческих волос), втиснулась прямо в открытый рот мужика. Раздался влажный хруст — это нижняя челюсть оборотня отломилась от верхней. Тонкая морщинистая шея бывшего человека раздулась и сделалась гладкой, когда эта зеленая тварь, которая все ещё изменялась, все ещё стояла на стремительно уменьшавшихся человеческих ногах, ввинтилась ему в глотку, словно бурав. Остальные посетители завопили от ужаса и сбились в тесную кучу у двери в салун, которую почему-то некстати заклинило. Алекс не обращал на них внимания. Он видел, как Смит обхватил обеими руками зеленое туловище — оно продолжало расти и раздуваться — в безуспешной попытке оторвать змею от умирающего бедняги, и наконец бросил это бесполезное занятие, отскочив в сторону. Гигантская голова проломила затылок и высунулась наружу: тонкий красный язык дрожит, чешуя испачкана кровью и кусочками плоти. Какой-то мужик с перепугу попытался ударить её кастетом. Змея без труда уклонилась и тут же сделала выпад вперед, распахнув пасть с четырьмя громадными клыками — два сверху, два снизу — сочившимися прозрачной жидкостью. Клыки вонзились в предплечье человеку и тот заорал от боли. Змея только крепче сомкнула челюсти на руке несчастного. Тот кричал и отбивался. Парень же, нанизанный на змеиное тело, казалось, плясал какой-то бешеный танец. Брызги крови и сгустки плоти летели во все стороны. Народ смотрел на происходящее совершенно дикими глазами. Почти все держали револьверы в руках, но куда было стрелять? Живоглот извивался между двумя умирающими людьми. Его хвост (теперь это был только хвост, ноги исчезли), выпутался из кучи упавшей одежды и обвился вокруг пояса нанизанного тугими, плотными кольцами. Верхняя часть поползла наружу сквозь расширяющуюся дыру в затылке несчастного. Алекс шагнул вперед, схватил укушенного за шиворот и рванул на себя. Его рука уже почернела и раздулась так, что сделалась вдвое больше нормальных размеров. Тот смотрел на спасителя выпученными глазами, которые, казалось, вот-вот выкатятся из глазниц. С его губ капала белая пена. Где-то истошно закричала невесть откуда взявшаяся здесь баба. Алекс всё-таки оторвал жертву от живоглота. Его горло распухло, язык вывалился изо рта. Затем он упал и забился в предсмертных конвульсиях. Змея уставилась на Алекса, её длинный раздвоенный язык то вырывался из пасти, то убирался внутрь. В черных змеиных глазах светилось человеческое понимание. Алекс поднял револьвер, заряженный особым патроном. У него была только одна серебряная пуля, а змеиная голова резко дергалась из стороны в сторону, но он ни на миг не усомнился в том, что сможет выстрелить точно в цель: затем его сюда и послали. В далёкое прошлое, в забытый Богом техасский городишко. Змея сделала стремительный выпад вперед, сверкая клыками, и Алекс нажал спусковой крючок. Выстрел был точным, серебряная пуля вошла прямо в разверстую пасть. Змеиная голова взорвалась алыми брызгами, которые начали белеть ещё до того, как огромное гибкое тело обрушилось на пол. Парень видел подобную белую рыхлую массу и раньше. Это были мозги. Человеческие мозги. Буквально через секунду на него уже смотрело развороченное пулей лицо — оно выглядывало из рваной дыры в голове первой жертвы, человеческое лицо на змеином теле. Между зелеными чешуйками на этом теле начали прорастать клочья густой черной шерсти. Сила, умиравшая внутри, теряла контроль над обличьями, которые создавала. За миг до падения единственный голубой глаз сделался желтым, превратившись в глаз волка. А потом шкуровёрт упал, увлекая за собой несчастного. Тело умирающего оборотня сотрясалось в конвульсиях, искривлялось и как будто мерцало, непрестанно меняясь. Было слышно, как трещат мышцы и скрежещут, сдвигаясь, кости. Из тела выросла голая человеческая нога, превратилась в мохнатую лапу, потом — снова в ногу. И вот уже человек дернулся в последний раз и затих… — Ну, счастливой дороги, старина, — усадив Алекса на свободное место подъехавшего дилижанса, сказал шериф, — будешь в этих краях — милости просим. — Нет уж, лучше вы к нам, — криво усмехнулся Алекс и крепко пожал широкую ладонь шерифа. Двери закрыли и лошади сразу взяли с места в карьер и вскоре этот страшный городишко скрылся за поворотом в густом облаке пыли, избавившись от неведомого чудовища при помощи совсем неприметного проезжего человека…