букет из ромашек перевязан лентой из лета

— теперь я похож на кота? — феликс любуется хлопковыми перчатками в середине июля. — зачем тебе? жарко же, — хенджин рассматривает их с первых рук, или всё же лап, нажимает на вышитые подушечки в виде сердечек и слышит хихиканье. вот где скрытые волшебные кнопки смешинок. — и неудобно наверняка. феликс старательно доказывает, что неудобно только с маленькими вещами и что чувствуется это как слон в посудной лавке, неожиданно большой и не проворный в собственных руках; а так тепло, уютно, считай отдувается за все холодные зимы без рукавичек. — кожа разрушается, — вздох почти трагичный. для феликса, которому нужна кожа к коже, это почти конец света. "почти" в голове выделено жирным шрифтом. — бабушка с матерью решили их мне купить, немного украсить, чтобы я не обдирал и не обкусывал и не ругался над этим месивом еще больше. смотреть страшно, но ночью ничего не видно! и смеётся, хвастаясь руками-лапами за хенджина. ловит в свои объятия. комната вечереет с небом, прелести теневой стороны, потолок и небо синхронизируются, укладывают солнечных крольчат по углам спать. во всеобнимающих тёплых руках хенджина зевает феликс. в «нормальной» семье ли феликс с бабушкой прослыли чудиками. мама феликса в частности возглавила традицию называть их странными(«придурошными», но с такой лаской и любовью в голосе, что не получается задеться и уколоться), хенджин подхватил и начал называть их чудными, не так остро, как мама, но срезая углы до круглого, как любит феликс. мама у феликса вообще занимательная женщина, много работает и столько же много дарит феликсу любви; если не через время, то через широкие жесты и очень много в моменте. теперь любовь к концентратам и концентрированному выглядит наследственной. — и никто не встречает, — феликс вскакивает с трона хенджиновых колен, на ходу откладывает разговоры и сонливость, обещает запомнить, где они остановились, и шелестит перчатками. — мама! мамочка, моя золотая, моя женщина, — мама феликса смеётся, улыбается сначала сыну, потом хенджину, тоже как сыну. невообразимые потоки любви. кажется, здесь по другому не знают и не умеют. — я завтра хочу попробовать новый рецепт блинчиков, — говорит будто весь дом, феликс семенит сумками и пакетами, носит туда-сюда и вклинивается между мамой и хенджином, ревнует обоих к обоим, спрашивает что куда убрать. — так что.. — хенджин остается и мы будем помогать тебе жарить блинчики! и достанем варенье. не вопрос, а утверждение. хенджин ловит феликса за руку и кивает на каждое слово. даже предупреждать не надо, хенджин теряется либо в доме семейства ли, либо в учебе, либо в искусстве. четвертые и пятые места тоже есть, но это его спиритические точки. место сохранение — гнездовище феликса. разворошенное, мягко, бесконечно теплое зимой и прохлождающее по летним днм. со стола ворчит минхо, тянет лапой тюбик мази и кивает. если захотеть, то можно услышать как он уговаривает феликса на вечернюю процедуру, которая превратит его не в прекрасного дракона и не в чудесную принцессу. приходится взять тюбик и посмотреть на минхо в последний раз. упрашивать, умолять на одну ночь позволить лежать в обнимку, а не руками свешиваться, чтобы не запачкаться и не запачкать. коты непреклонны и не благосклонны к мольбам. — он сказал, что нужно намазать, — феликс разваливается на дымную брезгливость, падает к хенджину в колени. — помоги пожалуйста, о прекрасный принц, и не позволь мне превратиться в комок беспомощности с лапками, не способный закрутить крышку целительного снадобья. перчатки-лапки лежат на столе, играют роль подушки для минхо. кошачий надзиратель в мире исцеления и воспитания. — если я принц, то ты ведьма, которая меня заколдует? — зачарует, — поправляет феликс. — или очарует, всё от одного слова, — и хмурится, когда хенджин теплыми пальцами втирает прохладную мазь. жирную, пахучую мазь. руки становятся одними большими неказистыми лапками, облезлыми, поцарапанными, слоящиеся до необработанной магии под кожей, а хенджин полюбовно их мажет, втирает, нажимает на подушечки-смешинки. — очаровываешь ты меня каждый день, — что есть того не забрать, феликс и не спешит, клюется губами в щеки, припечатывая очарование.