букет из ромашек перевязан лентой из лета

когда бабушки ли не стало хенджина не было рядом с феликсом. рядом вообще никого не было. и сообщили ему скупо, по слухам, чужими словами и третьими руками. спрашивать «как так вышло» было бесполезно и оскорбительно. смерть просто приходит, берёт под руку и уходит, тут нет ничего сложного. осенью она ещё была с цветущей улыбкой, когда ей помогали выехать на коляске из комнаты, делала несколько шагов из нее с помощью ходунков только чтобы обнять хенджина. а сейчас её нет. вообще нет. и феликса рядом тоже нет, сейчас ведь зима. а феликс лето; теплое, горячее, цветущее и сезонное, куда надо приезжать и оставаться всеми составляющими себя самого. сентиментальность когда-нибудь его убьёт. у бабушки ли была чудесная способность делать из места, где она находится — дом. ненавязчиво, осторожно, расположение появляется так неочевидно, сразу думается, что так было всегда. кофта в цветнике, чтобы не было видно стеснительных цветов во время работы, и коробка с лекарствами, тоже в цветочек. феликс перенял у неё всё лучшее и умножил. бегал за двоих, носил из огорода ягоды и сливу, сидел рядом и спал на один глаз, чтобы помочь с коляской посреди ночи, рассказывал хенджину о том, что ей становится лучше и она даже не говорит, что хочет это всё закончить. в ушах стоит скрип коляски, когда феликс поставил ее на стопор и пытался силой воли прокатить её, а хенджин помогал резать пороги в каждую комнату. — привет. «привет» когда феликс рассказывал, что бабушки больше нет он выглядел так, будто цветок вырвали. красиво, ярко, но заранее мертво. — ты сейчас занят? «а что такое?» — тут нет такого варианта ответа, моя любовь, — хенджин дрожит плечами от смеха, но феликс не смеётся. наверняка поджимает губы и выбирает какую реакцию выбрать. «нет, — не может выбрать, судорожно выдыхает и мнёт сердце хенджина не нарочно. — и мне жаль, что я не могу приехать. мы всё ещё, эм… разбираемся с вещами. коляска всё ещё стоит в доме и тут такой хаос, мама не может собраться на работу.» — у вас завешаны зеркала? «ага, и я не могу даже смотреть на них нигде. чонин сказал, что я дурёнок, когда испугался своего отражения» — я с ним согласен, — зима не утешает, дует прямо в нос, смеётся первыми снежинками на ресницах. — если я попрошу тебя выйти, ты выйдешь? «уже поздно, я не-» — это на две минуты. пожалуйста. в ухе шелестит одежда, скрипит дерево досками, феликс кричит что-то маме и ругается под нос, когда не может найти свое желание выходить или теплую обувь. «если там будет целое ничего, обещаю, я к тебе лично приеду и откушу твою жопу, хван хенджин, у меня нет сил сейчас.» — ты не можешь откусить то, чего нет, — хенджин смеётся снежинками и сердечным теплом, смотря на феликса на пороге дома в огромной куртке работника жд и ботинок больше него самого. — привет. — привет. феликс не смотрит, он плачет, всхлипывает и хлопает дверью слишком сильно, чтобы остаться незамеченным. хенджин ненастоящий в его мыслях сейчас, иллюзия, попытка вернуть в себя комфортное безопасное состояние, где он знает, что ему не нужно сдерживаться. — прости, я обещал приехать только когда станет тепло, но не дождался и приехал вместе с собственным, надеюсь его хватит. феликс воет. с зимой и на зиму, рядом с хенджином, потому что он теплый и самый самый настоящий, потому что ему кажется, что родную душу оторвали и закопали без коляски, потому что зимой очень тепло. хотя по ощущением занесли феликса в склеп, а мама затаскивает горе-любовников в дом греться. хенджинова тепла хватит, феликс приумножит, укутает, вырастит новое своё тепло, оставит в комнате и уложит минхо ему на живот, чтобы грелся и согревал. бабушки ли не стало, но феликс смотрит на проход комнаты с коляской и улыбается, будто сейчас ему оттуда улыбается цветочная улыбка. думается, она была бы счастлива сейчас, видя внука с цветущими глазами и поцелуем-бабочкой на ладони.