Когда рождается музыка

Гарри был таким с детства. Северус стал таким совсем недавно. Поттер начал творить руками, когда понял, что не сотворит ничего голосом. А Снейп творил руками, дай Мерлин памяти, почти с пеленок. Гарри создает шедевры, заставляющие чужие сердца биться быстрее. А Северус создает зелья, что заставляют эти самые сердца забиться тогда, когда все, как один, твердят: «мертв», «не спасти», «безнадежно». Гарри творит музыку, спасающую людей от душевной безнадеги. А Северус творит магию, опровергающую любую физическую безнадегу. Они не знают друг друга, но даже так продолжают быть друг для друга идеальными. Северус не переносит шум и пустую болтовню, а Гарри не издаст и звука, разве что — совсем другое дело — клавишами драгоценного фортепиано. Гарри терпеть не может людей, ведущих жизнь напоказ, а Северус никогда не даст чужому увидеть свою. Он ненавидит людей глупых, суетливых, двигающихся, да и живущих, в общем-то, попусту, а Гарри находит драгоценным каждый миг, не тратя ни секунды зазря. Находясь за сотни километров друг от друга, они и не подозревают, как при том на деле близки. Рука поднимается уверенно, счет в голове идет ровно, не сбиваясь, мозг уже будто бы и позабыл, что всего в десятке метров от Поттера восседают на бархатных креслах тысячи зрителей. Давай, сожми кулак покрепче, так привычно, выдохни и играй, играй, играй, умирая с каждой нотой, отдавая жизнь другим, кто слушает, слышит и дышит этой твоей мелодией. Гарри отчетливо помнит, как оказался здесь — здесь, где ему самое место. Его детские годы не назвать легкими: мальчик был чужим в семье своей вроде как тети, которой, как она говорила, его на порог подкинули подобно нагулянному щенку. Гарри не знает о своих родителях ничего хорошего. Честно, он и не уверен, что хочет знать. Может тетка и врёт, но дыма без огня ведь не бывает. Он вырос. Долой детские мечты о доме. Соната льется плавно. Поттер редко играет свою музыку — билеты на такие концерты стоят куда дороже, но ему деньги без надобности. Играть свою музыку — это ведь как душу открывать кому-то. А открывать ее сотням незнакомцев звучит, давайте будем честны, очень даже так себе. А кого-то близкого, для кого хотелось бы, правда хотелось бы творить пусть даже с громкостью на весь мир — у Гарри такого нет. Мелодия льется и льется, мягко и нежно, словно животворящий ручей, где-то в зале по чьей-то щеке наверняка скатывается уже не первая слеза. Было в Поттере что-то по-настоящему особенное — он играл давно известную музыку так, как никто прежде. Его игра всегда пробирала до дрожи, являла собою истинное волшебство. Раз, два, и еще, еще, еще, стоп. Его рука двигается так же уверенно — Северус давно проникся каждым элементом приготовления зелий, не совершит ошибку, доведет до идеала на чистом автоматизме. Еще пару секунд и настанет черед добавлять лепестки трилистника. Он нашел в зельях свою жизнь еще давно, в детстве, когда помимо этих самых зелий у него не было ничего и никого. Мама тогда умерла, тело ее привычно было покрыто синяками, за которые «благодарить» следовало отца, ничего нового. Друзей у Снейпа и вовсе не было, хотя… Была Лили… Была, вот именно. Зато зелья были тем, что точно у него не отнять. Теперь двенадцать раз против часовой и три раза восьмёркой. И обязательно лопаткой из горного хрусталя. Северусу не нужен никто рядом, ему хорошо и так, в тишине и полном одиночестве. Он давно перестал преподавать, живет лишь для себя — уже не ради долга, не бедствует, благодаря своему мастерству, он жизнью и так доволен. Одиночество часто оказывается намного лучше чьего-то общества. И все же иногда, совсем редко, на каждого из них — что на Гарри, что на Северуса — вдруг нападает какая-то необъяснимая, тянущая тоска — это ли одиночество? Тогда им обоим уже не мил родной дом, уже не радостно любимое занятие, и будто бы жгучим комом что-то в горле застревает. Но обо всем по порядку. История берет свое начало в ночь Хэллоуина 81го года, когда некий темный волшебник, известный как Тот-Кого-Нельзя-Называть, ворвался в дом Поттеров, погребя под обвалами всю семью, да и самого себя тоже. По крайней мере, именно эта версия была известна большинству. Альбус Дамблдор же, в отличие от этого самого большинства, прекрасно знал, что ребенок Поттеров выжил, приняв на себя последнее — предсмертное — проклятие Волдеморта. Выжил и остался нем раз и навсегда, по крайней мере, так сообщила диагностика. Дамблдор понимал, как тяжко придется мальчику в волшебном мире. В мире, где его родители погибли героями, а сам он потерял возможность говорить, быть таким же, какими являются все другие дети. Тогда он и посчитал, что в мире магглов, у любимой сестры Лили маленькому Поттеру будет намного лучше. Просчитался, правда, совсем немного. Но мальчик все же вырос, вырос в прекрасного юношу, а затем и в мужчину, в шестнадцать впервые сыграв для широкой публики, а в двадцать один год став звездой мирового уровня. Впрочем, в магическом мире он все также оставался неизвестной, вроде как погибшей величиной. У Северуса Снейпа история тоже сложилась несколько иначе от ожидаемого. Он отработал честные года в профессорской деятельности, хотя, Мерлин знает, Северус так чертовски мечтал уйти оттуда как можно скорее. Однако по какой-то причине старик настаивал, что он должен оставаться местным зельеваром именно до 98го года. И именно в тот год дракклова змеюка Лорда каким-то образом отыскала путь в Хогвартс и прокусила его горло. Нелегко было враз лишиться того, с чем жил столько лет, даже не замечая, насколько ценным даром обладаешь. Северус Снейп был зельеваром от самого Салазара, мог изобретать, мог создавать, по-настоящему творить, мог справиться со многими ранениями получше целителя, и все же… Голос себе он вернуть не сумел. Видно не настолько уж и всесильна магия. Впрочем, жаловаться Северус не привык, раз уж жизнь так сложилась, оставалось только привыкать и искать плюсы. А такие были, как минимум — Альбус наконец отпустил его восвояси. Теперь Снейп занимается частной практикой и научными исследованиями, и такая жизнь нравится ему куда больше. А Гарри Поттеру жизнь вообще часто пинка давала. Будто нелюбимой семьи было мало, он и в школе все время оставался посмешищем, козлом отпущения, а то как же, угнетённый немой сиротка, что может быть смешнее? Чужой сок на старой рубашке пятном, мусор на парте, порванные тетради, даже лезвия в сменке, с чем только не пришлось столкнуться парню на пути к выпуску. Но однажды… Это был как взрыв, как фейерверк, как сотни миллиардов крохотных искорок и огоньков — первый раз за фортепиано. Интереса ради Гарри пошел на занятие бесплатного кружка и нашел там свое призвание. Стоило только первой ноте отзвучать и Гарри понял всё, совершенно всё, она разрядом прошлась по нервам, девятым валом затопила сознание. Всего одна нота сумела подарить ему целый мир. В такие моменты казалось, будто все вокруг исчезает, растворяется, рассыпается пеплом и остаются только они — Гарри и Музыка. Наедине. Сердце трепетало тогда подобно пойманной в кулак бабочке, билось быстро-быстро и громко-громко, казалось, миг — и вырвется наружу. Он едва ли мог сыграть тогда хоть что-то — не знал ни нотной грамоты, ни устройства фортепиано, но сердце его пело, так громко, так отчаянно пело, что, казалось, запел и он сам, хоть и отродясь не издавал ни звука. Гарри с каждым легким нажатием на клавишу открывал для себя новый мир, открывал самого себя, погружался все глубже и глубже в нечто неизведанное, но такое прекрасное. С переходом от октавы к октаве он рождался, умирал и воскресал раз за разом. Трудно чувствовать себя чужим в этом мире, лишним, чувствовать себя так всегда, всю жизнь. Гарри знает это по себе. Он был один, сколько себя помнит. Был. Пока ему не открыла новый мир Музыка. И он поклялся даже душу ей отдать, если его измученная душа вообще хоть что-то будет стоить. Если бы они встретились — Гарри и Северус — и решили бы с чего-то вдруг просто узнать друг друга, о, как бы они удивились, обнаружив, насколько похожи. Ведь ровно так же, как Гарри живет и дышит музыкой, Северус живет зельями. И жизнь эта не будет стоить и цента, если они лишатся своих самых сокровенных даров, за которые судьбу благодарить можно вечность, несмотря на любые ее удары. Они оба не вписываются в систему этого мира, что ж… И что с того? Каждому на этом свете есть место, каждому создан уголок и кто-то, кто его поймет, что куда важнее. Нет и быть не может здесь того, кто обречен быть одиноким. Каким бы ни был человек, своего самого драгоценного он все равно найдет. Ведь любят не идеальных… Любят тех, кто подходит. И нет никого более подходящего друг другу в этом мире, чем они, два волшебника, отказавшихся от мира, два волшебника, от которых отказался и сам мир.