Когда рождается музыка

Когда рождается музыка, рождается и человек, рождается сама вселенная. Когда Гарри пишет, когда творит, он всегда рождается вновь. Иногда еще и умирает тоже. В любом случае, это всегда процесс единения с миром, с самим собой, процесс абсолютной гармонии. Прямо сейчас происходит нечто куда более завораживающее, как на взгляд самого Поттера. Мужчина, который, он был совершенно уверен, говорить не может, вдруг заговорил. Причем голос его как будто был прямо в голове самого Гарри. И, боги, этот голос… Это не голос, это музыка, такая же, как та, что вырывается из-под его пальцев, что перекрывает другое. Это подлинное искусство, дар небес, называйте как хотите. Руки разжались сами, выпустив кружку кофе, разливая мутную жидкость дорожкой через стол прямо по чужой черной рубашке; Поттеру бы извиниться, но руки не движутся, застыли, как были. И в голове повторяется слегка хриплым шепотом: «здравствуй, Гарри Поттер». Господи помилуй, еще никогда никто не произносил его имя так. И, черт возьми, как вообще этот мужчина заговорил?! Тело резко прошибла волна дрожи, почти как от холода, только… Гарри не знает, от чего. Дрожь была приятной, слегка щекотной, почти возбуждающей. Смущение невольно разлилось краской по острым скулам. Он чувствовал себя так глупо прямо сейчас. Что-то происходит, что-то ненормальное происходит именно сейчас. Ему бы разобраться, но… Он всегда был ненормальным. Значит, все в порядке, верно? Мужчина напротив вглядывался внимательно, цепко, будто бы сердечного приступа у собеседника опасался. Свои руки, слегка отчего-то дрожащие, сами складывают нужные знаки: «Какой прекрасный голос». Гарри кажется отчего-то, что он сейчас расплачется. Слишком много чувств, слишком много красок для его извечно серого мира. Это соната, это звучит соната, только не от фортепиано, не от его рук, она звучит от этого незнакомца, от самой жизни. Да, именно так, кажется, жизнь играет для него прямо сейчас. — Это все, что ты хотел сказать? — усмехается, хотя губы для слов не дрогают, голос звучит все также в голове, — никаких вопросов? Вопросы есть — понятно по одним только глазам изумрудным, вопросов много, но все они несущественны на фоне этого голоса. Разве так вообще бывает? Кажется, Гарри задается таким вопросом уже не в первый и не во второй раз, и всегда именно рядом с этим мужчиной. Он всегда знал, что чувствителен к звукам, таков был его дар в обмен на немоту, но чтобы настолько… Впервые. Два пальца, движение, кулак, повтор… «Как?» Одно лишь слово, один вопрос, не больше, этого достаточно. Сейчас отчего-то двигаться не хочется, как будто что-то сокровенное будет любым лишним движением разрушено, уничтожено. Гарри так и сидит — по струнке вытянувшись. Смотрит во все глаза, глазами буквально впитывает все, что видит, вслушивается в каждый шорох, наблюдает пристально, внимательно, лишь бы не упустить ничего. — Магия, Гарри, — и вновь усмехается. Ему смешно? Издевается? Поттер не знает, что следует спросить следующим. Ему бы может возмутиться, наехать как-то с вопросами, налететь за этот почти-обман, но… Сердце бьется громко, только его стук тишину и разбавляет, и может едва заметное тихое дыхание. Поттеру кажется, мужчина напротив прекрасно слышит то, как сердце его из груди рвется. Ему кажется, тот мысли читает и прекрасно сам обо всех вопросах и чувствах знает. Гарри вроде бы неловко и вместе с тем как-то до абсурдного правильно. — Не ломай голову, я почти слышу, как натужно работает твой мозг. Я не издеваюсь и не шучу, Поттер. Это магия. Я, как и ты, маг. Глаза распахиваются шире, хотя, казалось бы, куда уже шире: «как и ты». Абсурд. Магия даже если и существует, быть не может, чтобы и сам пианист был с ней как-либо связан. С другой стороны… Он же ненормальный, верно? А кто может быть более ненормальным, чем чертов волшебник? И перед глазами так ясно всплывают растерянные фанаты вокруг, которые вдруг как будто бы и забыли о том, что Поттер совсем рядом стоит. Всплывают побеги от Дадли с его дружками, когда миг — и на крыше. Всплывают змеи, чье шипение отчего-то отдает человеческим: «ссслышишь ведь-сссс». И затаенный страх глубоко в глазах тетки, страх и какое-то почти предчувствие чего-то неясного, отдаленно похожего на возмездие. — В 11 лет ты должен был получить письмо и отправиться в академию, в Хогвартс, изучать колдовство и его законы, — мужчина все продолжает шокировать, пока воспоминания пластами друг на друга накладываются. Тетка, которая весь его одиннадцатый год была то еще злее, то еще напуганнее, чем раньше. Вернон, который после его двенадцатилетия совсем с цепи сорвался, будто бы окончательно свободу действий ощутил. — В 18 ты бы закончил Хогвартс, сдал бы ТРИТОН, местный экзамен… Гарри хочет сказать «хватит», но из горло привычно вырывается только едва слышный хрип. Он так чертовски хочет сказать «хватит», но руки снова не слушаются. Какой же странный сегодня день, слишком странный даже для него. Он так хорошо помнит все те годы издевательств, все громкие «ненормальный», все тычки и удары, он так хорошо помнит ярость, бешенство родственников и страхстрахстрах. Их и свой заодно. Раньше Поттер не замечал этого страха. А может заставлял себя его не замечать. Ладонь дрожит, но все же поднимается, двигается резко, уже не плавно, дергается, ведет под подбородком, отмечая желанное «хватит». Пока мужчина напротив продолжает усмехаться. Стереть бы усмешку с его лица. Да, она идет ему просто адски, но как же бесит прямо сейчас, будто бы тот каждый жест поттеровский наперед знает, будто всё знает. А знает ли, как тяжелы пудовые кулаки? Как громок женский недовольный визг? Как тверда порой мужская ладонь, сжимающая ремень? Гарри не то чтобы жаловаться захотел, но… «Подавись своей усмешкой» — в одних глазах только. И Северус отчего-то слова эти разбирает четко, будто бы Legilimenc читает. Он следит за этим изменениями, старательно подчеркивает, как изумление и почти слепой восторг сменяются раздражением, потрясением. Поттер напротив сияет от эмоций, как беспечность в своем лице, но и держится он неплохо. Как руки дрожат, бросается в глаза сразу, Снейп не сдерживает довольной усмешки от согласия с родственностью импульсивности, но злорадствовать перестает также быстро. Тот бы точно зашелся резкими выкриками возмущения, точно бы вспылил. Если бы голос только был. Северус поджимает губы почти рефлекторно, пытаясь себя не выдать. Осознает, что и сам бы пожалел в такой ситуации об отсутствии шанса выдать все, что думает. А ещё подмечает, как тот держится. Даже желания встать, выйти, сбежать, лишь дальше от чуши, бреда — нет. Лишь нервно сидит, руки трясутся от хватки за столешницу, глаза пылают сотнями чувств в один миг, но все же держится. И уже готовится дать отпор. Снейп мог бы хмыкнуть, мог бы глумливостью разбавить этот гнев, мог бы высказаться о месте такой всплывчивости на славно известном факультете храбрых и бесстрашных. Но он молчит. Молчит и смотрит в ответ. Неужели шоу набирает обороты? Чего они оба ждут, никому не ясно. Чего хочет один, понять было можно, догадаться и того не трудно. Чего второй: вот то как раз сомнительно. Если жизнь даёт свои рывки, если пинает новыми явлениями и новостями, если стремится от тебя увидеть ступор, то не могла бы она быть более любезной и делать свои пакости хотя бы не так внезапно? Гарри затих, сердце угомонилось, и хоть отдавало все такими же болезненными толчками, но звук его перестал жестоко тишину разрушать. Внутри только переливались с одного на другой вопросы. Поттер сжал кулак, прищурился и понял, что больше держать маску покорности жизни не сможет. Время разбираться с вывертами злого рока. Три пальца, два, затем большой с мизинцем, снова два, но уже иначе, с заворотом… «Кто ты такой? И чего хочешь?» Глядя глазами прямо в его темные. Прямо туда, где медленно, капля за каплей, гаснет ирония эта и появляется… Интерес? Гарри чуть ли давится воздухом не пойми только от чего — от возмущения или неожиданности, желанной такой? А тот садиться удобнее, складывает руки на груди, будто и не он его сверлил в невидном, глубоком осуждении, и устремляется на него в ответ с увлеченностью. Гарри не знает, как на это реагировать, руки прячутся от видности, просто потому что так проще казаться сильнее. Глупости. — Что ты хочешь знать, Поттер? — мягко, будоражаще, нервирующе невыносимо. По коже вновь проходит дрожь. Он точно умрет, если тот продолжит эту игру, он просто расплавится от одного лишь звука. Он… — Стоит ли мне начать с самого начала? Рассказать тебе все с первой же строчки? Боюсь, что при таком раскладе ты, в конечном итоге, останешься лежать замертво прямо здесь. И уж тогда в правдивости утверждения о твоей смерти усомниться будет полностью невозможно. Гарри встряхивает головой, отгоняя наваждение. Пытается глаз не отводить, потому что так связь потеряет, но и выдержать эту твердость, нереальное сочетание с деликатной увлеченностью, становится сложно. А внутри снова все трясется невыносимо. С контекста вырывается одно: утверждение о смерти. Но руки сами тянуться, неведомые его мыслям, выдают вопреки всему утверждение: «Ты так и не сказал, кто ты». А тот всё смотрит, следит. Гарри не тушуется, пытается выстоять и смотреть в упор. Но упасть под этим взглядом так просто. — Меня зовут Северус Снейп. Пока что хватит с тебя и этого. Северус. Произносит мысленно, будто пробует, по слогам, по буквам. Холодное имя. Пронзающее имя. От него сердце снова стремится невесть куда. Сохранить рассудок не становится возможным. Человеку определенно вредны такие резкие перепады настроения. Разве можно же так с одного искушения стремиться в диаметрально другое? Голова кружится, покалывать начинает, но он уперто наклоняется вперёд. «И чего же тебе нужно от меня?» — А с чего ты сделал вывод, что мне что-то нужно? — тут же молотом по голове. И верно, это ведь Гарри первым его позвал, это Гарри думал лишь о нем днями напролет, даже сейчас это именно Гарри сюда мужчину завел. Бровь дёргается вверх, парень делает над собой усилие не думать. Перестать думать о произошедшем ранее, перестать думать об этом мужчине, как о картине, как творце и его шедевре разом. «Не просто так ведь ты пошел за мною следом. Пришел на концерт, нашел меня». Пальцы быстро перемещаются, он почти дрожит, как давно он вообще говорил такими длинными репликами? Было ли такое когда-то хотя бы раз? Поттер, брось, ты не способен произнести и слова, что уж говорить о целых фразах? Какая же глупость. О чем его только не тянет думать, о чем угодно, лишь бы только не о теме их разговора. И пусть. И ладно. Потом, он обдумает все потом, в тишине, в покое своей уютной, утопленной серостью квартиры. Включит Лунную сонату и разложит все по полочкам. Потому что взгляд этот цепкий думать не дает, мешает, будто бы даже волю сковывает. За этим всем он даже забывает, перед кем сидит, пусть даже и думает о нем постоянно, безостановочно, и когда в голове методично звучит от вибрации несуществующего голоса, Гарри почти вздрагивает. — Каждый из нас имеет свои мотивы. Тебе ли не знать. Но не каждый же день встречаешь среди бара считавшегося погибшим двадцать один год. Три пальца вверх, два в бок, руки уже не дрожат, движутся привычно и не сбиваются, кулак левой, кулак правой, кольцо… «Что это значит?» — Хмурится он. Двадцать один звучит строго, твердо, с интонацией. Подчеркивая. Будто в этом есть особый смысл, которого Поттер разглядеть все не может. — Ты погиб для мира, Гарри. Вот что это значит, — Снейп (теперь имеющий имя, не «он» загадочный, не незнакомец, даже не господь бог) будто одумывается только-только сейчас. Достает из кармана нечто, берет его аккуратно между пальцев — большой, средний, указательный — Гарри крупно вздрагивает, и кофейная лужа испаряется. Только коричневый цвет, деревяшка, детские забавы в волшебников, в руке сияет. И парень так и остается, замерший, с нелепо открытым ртом. Рубашка мужчины, доселе с извилинами черного, высыхает. Это нечто — он не смеет давать ему названия, даже так, мысленно, — ныряет обратно. А тот смотрит на него, будто просто промокнул вельможно рот, сделал обыденность, привычность. Гарри сглатывает. — В мире волшебников нет человека под именем Гарри Поттер. Все мы думали, что ты так и погиб сыном героев, — парень поднял ладонь на вопрос, даже рот приоткрыт лишь для уверенности: говорить позволят, но Северус показывает палец, разводит руки: «тихо», — Но подробности насчёт этого, пожалуй, приберегу для следующего раза. А то ты и без того давно бы загнулся в магии под открытиями. Если бы она не была в тебе самом сокрыта. Гарри смотрит на него с подозрением. С неверием. Героев. Что за чушь, серьезно? Можно поверить в магию, даже в собственную якобы смерть, но вот в то, что родители его героями были, верится тяжко. Ему хочется встать от чувств, но лишь продолжает сидеть, сверлить уже стол и сжимать ледяными пальцами штаны на коленях. Мотает головой, тянет руки вверх. Не глядя складывается: «Не может быть такого. Неужели никто и не проверил толком?» — Думаешь не проверяли? Это была война, Поттер. Все мы надеялись на лучший для сторон исход. И были склонны верить одному великому человеку. Чьи слова, как оказалось, совсем не закон и не правило. Раздражением, будто брюзжа, Снейп покосился и дернулся от непонятного. Спрашивать уже не хотелось совсем. Хотелось тишины. Настоящей. Без голоса в голове, без признаний непонятных, без чувств внутри, что бурлят не хуже вулкана. Голос можно было бы и оставить, но все, что он нес — вышвырнуть к чертям. Пусть говорит: что угодно, не важно, пусть лишь говорит этим низким, проникновенным, но только не такие слова. Слишком много. Гарри откинулся на стул. Закрыл глаза руками, потёр их, будто долго на что-то смотрел и те устали неимоверно, но те жгли скорее из-за всего, что находилось и светилось внутри — вот что правда было невмочь терпеть. Ему хотелось закрыться, исчезнуть, в пустоте раствориться, но все, что он мог, это считать до десяти, прикрыв глаза. Вопрос вырывается совсем не тот, что планировался изначально, Поттер и сам себя пугается, видно мыслей так много, что уже и не разберешь, какие из них стоит воплотить: «Кофе? Послезавтра? В то же время?»