Кеттердамский этюд

В комнате было сыро. В Кеттердаме всегда было сыро, но ранней весной это особенно ощущалось. Света было немного, блики плясали на стенах. Они сидели молча. Говорить не хотелось, каждый слишком устал, чтобы произнести хоть слово. Они сидели и думали о своём. Им обоим всегда было, о чем подумать. Каз ужасно устал, но сон никогда не приносил ему покоя. Ему было спокойно в этой комнате, потому что всегда можно было подумать, почти наверняка зная, что его здесь не найдут. Даже Призраку было неизвестно про это место. Это его лучший фокус: исчезнуть из Кеттердама, оставаясь в нем. Никто и никогда не мог связать эту девушку и Каза Бреккера. У них не было ничего общего, никаких точек пересечения. Хотя нет, одна была. Он приходил к ней, когда хотел. Она никогда не ждала его, но никогда и не прогоняла. Когда она возвращалась, он уже был в комнате. Они здоровались кивком головы. Затем молчали. Молчали, пока она снимала пальто, молчали, пока он продолжал сидеть, будто не обращал на неё внимание. Когда она садилась на край кровати, он сидел в кресле, всегда без пальто, но в перчатках и с тростью в руках. Сейчас все было так же. Он смотрел куда-то в сторону, кажется, стараясь прочесть видимую только ему книгу. Она смотрела на его колени, но явно думала о чём-то своём. Вдруг Каз резко перевёл взгляд на неё. Она подняла голову и посмотрела ему в глаза. ⁃ У тебя руки дрожат, — сказал он. ⁃ Они всегда дрожат, — последовал ее ответ. ⁃ Я знаю. После этих слов он встал и подошёл к кровати. Она тоже поднялась. Отставив трость, Каз взял ее за талию и поцеловал. Поцелуй был сначала медленным, вдумчивым, будто каждый из них в этот момент пытался понять, почему это происходит снова. А потом они перестали думать. Прервав поцелуй, он снял свою жилетку и расстегнул рубашку, она же начала стягивать всю свою одежду. Так получалось всегда. Она стояла полностью голая, а Каз Бреккер стоял в расстегнутой рубашке, брюках и в своих перчатках. Еще минута, и она уже лежала на кровати, а его руки в тех самых перчатках прошлись по телу от шеи до низа живота. Затем одна рука опустилась еще ниже. Тихий женский стон. Легкий укус в шею. Ее руки сжались в кулаки. Она не стала бы прикасаться к нему. Не сейчас. Сейчас, когда он был сверху, в его глазах можно было увидеть страсть. Но в них было и смятение. Мог ли он объяснить себе причину, почему именно она? Ничего общего, никакой выгоды или пользы. И все же он знал, что когда он войдет в нее, все мысли исчезнут. Каз наверняка знал, что ее реакция будет такой же. И все же он опять удивился, когда в момент проникновения увидел ее улыбку. Она никогда так больше не улыбалась. Только в ту секунду, когда его член оказывался в ней. Каз усмехнулся. Это правда было забавно. Толчки становились ритмичней, она закусила указательный палец. Чтобы не кричать. Или чтобы не трогать его. Может и то, и другое. Рука в перчатке сжала грудь и поползла выше, к шее. Аккуратно легла на нее. Не сжимала. Кажется, девушка еще сильней впилась в свой несчастный палец. Он снова улыбнулся, и вместе с тем, захотелось, чтобы она достала его изо рта и закричала, что есть сил. Кажется, если сейчас он ее поцелует, она кончит. Все еще удивительно. Решив это проверить и не прекращая движений внутри нее, он убрал ее руку и прошёлся языком по нижней губе. Все оказалось еще проще. Громкий стон. Она выгнула поясницу. Каз чувствовал, как ее мышцы сжимались вокруг его члена. Хотелось смеяться, громко и долго. Но вместо этого он понял, что пришло и его время. Потом он лег рядом. Волосы растрепаны, рубашка помята, а на губах все та же улыбка. Она прикрыла глаза, он знал, что если она сейчас решит встать, то наверняка упадет. Пусть лежит. Он останется еще на четверть часа. Потом она начнет одеваться. Он тоже. Она выйдет прогуляться, она всегда гуляла после. Он уйдет тихо немного позже. Перед уходом посмотрит на свои перчатки. И правда, «грязные руки». Хорошая шутка, жалко, некому рассказать. Уйдет, не оборачиваясь, но точно зная, что вернется.