I Can't Lose You Too

      Утро встретило их тёплыми солнечными лучами, заливающими комнату ярким светом, и оживлённым щебетом птиц за окном.       Ланга проснулся первый. Юноша потёр глаза, огляделся, попытался потянуться — и не смог. Рэки крепко обнимал его во сне, закинув ногу Хасегаве на бедро; рыжая макушка скейтера покоилась на груди канадца. Кян прижимался так близко, что почти лежал на Ланге. Это был очень приятный вес.       Хасегава знал, что уже через несколько минут его тело онемеет от слишком долгой неподвижности, но это того стоило, и даже более того, Ланга мог поклясться, что готов убить любого, кто посмеет испортить этот волшебный момент.       На столе стояло блюдце с печеньем и два стакана молока, а рядом — записка. Даже лёжа в постели, Ланга смог разобрать надпись, аккуратно выведенную достаточно большими, чёткими буквами.       «Вы так мило смотритесь вместе хх»       Мама. Больше никто не мог увидеть их в таком неоднозначном положении. Наверное, стоило ночью оставить ей записку на кухне о том, что Рэки «экстренно» остался у них с ночёвкой, но в то время Хасегаве было как-то не до этого.       Лангу не особо волновало то, что Нанако Хасегава застала в его постели парня, тем более лучшего друга, и тем более если это был Рэки, но он не мог допустить того, чтобы она сделала из этого неверные выводы и ляпнула что-нибудь вроде: «Как давно вы встречаетесь?» — в присутствии Кяна. Потому что — как бы сильно Ланга ни хотел, чтобы это было правдой — он не мог рисковать их с Рэки дружбой; он не хотел, чтобы Кян решил, что Хасегава распускает слухи о том, что они вместе, и не хотел ставить друга в неловкое положение.       Благо, записка была написана на английском, в котором Кян ни черта не смыслил, и можно было не волноваться, что она его смутит, но Хасегава взял на заметку как можно скорее убрать её с глаз друга. Так, для перестраховки.       Тем временем Кян сладко сопел. Ланга не мог видеть его лица, но точно знал, что Рэки сейчас выглядит до невозможного мило. Наверное, это было и к лучшему. Если бы Хасегава мог на него смотреть, Рэки точно в скором времени проснулся бы, ведь предательски участившееся сердцебиение Ланги сдало бы его с потрохами и разбудило бы друга.       Время от времени Рэки тёрся носом о футболку Ланги, и в такие моменты руки скейтера непроизвольно ещё крепче обвивались вокруг Хасегавы, что было нечестно по отношению к его сердцу и нервам.       Ланга, наконец, позволил себе приобнять Рэки в ответ, обеими руками прижимая к себе и склонив голову набок, чтобы уткнуться носом в рыжую макушку. Он позволил себе представить, что только что проснулся в одной постели и обнимает не Рэки-Кяна-лучшего-друга-и-одноклассника, а своего парня. Сердце ныло от желания и досады, ведь это всё выдумки, и Рэки не его парень. Но всё в порядке. Ланга справится. Он согласен это терпеть, пока у него будет возможность вот так лежать в обнимку с Кяном. Он примет любую крупицу внимания и любви, которой Рэки соизволит его одарить.       Ланга почувствовал тот момент, когда Рэки проснулся, по тому, как изменилось дыхание скейтера. Размеренное, почти неслышимое, оно прервалось резким тихим вздохом, и затем Кян тихонько зашевелился, просыпаясь.       Рэки, приподняв голову, повернулся к Ланге, и их лица оказались в опасной близости. «Чёрт, этот парень совсем не осознаёт, что ли, что делает?» — взмолился Хасегава, собирая последние крупицы самообладания, чтобы не зацеловать друга прямо здесь.       — Доброе утро, — произнёс Рэки, лучезарно улыбаясь. Голос хриплый, взгляд в расфокусе, на глаза падает рыжая чёлка, на щеке след от футболки Хасегавы. Кян даже понятия не имеет о том, как горячо выглядит сейчас, и Ланга готов выть, потому что одного вида сонного Рэки достаточно, чтобы у канадца встал.       — Доброе, — едва успел ответить Ланга, прежде чем чуть не подавился воздухом. Рыжий чертёнок сместил ногу выше по бедру Хасегавы, ближе к паху. Ещё пара сантиметров — и Кян собственным коленом почувствует стояк друга. А Рэки в это время смотрел на него самым невинным взглядом.       «Боже, дай мне сил», — взмолился Ланга, всеми силами сохраняя спокойное выражение лица.       Наконец Рэки полностью проснулся. Резко осознав, что он практически лежит на лучшем друге, Кян отпрянул, оперевшись о локти. Ланга старался проигнорировать внезапно накатившую щемящую тоску.       — Прости, — смущённо произнёс Рэки, потирая глаза.       «Чёрт, почему он не разбудил меня? Почему позволил и дальше спать с ним в обнимку? Неужели его это ни капли не смутило? Хотя должен признаться, это было до неприличного приятно... И всё-таки он слишком вежлив, слишком добр ко мне», — размышлял скейтер.       Ланга слабо помотал головой:       — Ничего страшного, — сказал он вслух.       «Вернись обратно», — возразило сердце.       От неловкого молчания парней спас предупредительный стук в дверь. Затем в комнату вошла Нанако Хасегава. Этого было достаточно, чтобы возбуждение Ланги сошло на нет.       — Подъём! Хватит спать! Завтрак уже почти готов, — необычно бодро произнесла женщина. — Рэки, я не знала, что ты собирался остаться у нас на ночь. Надо было предупредить, — тут она бросила выразительный взгляд в сторону Ланги. — Но я рада тебя видеть! — Улыбка Хасегавы старшей была мягкая и искренняя.       — Простите за вторжение! — громче нужного извинился полностью проснувшийся Кян, лицо его было пунцовым.       Нанако хихикнула, прикрыв рот рукой, и вышла из комнаты.       Рэки с полу-стоном, полу-вздохом упал лицом в подушку.       — Убй мня пжлста, — раздалось невнятное бормотание скейтера, приглушённое подушкой. Ланга даже не сразу понял, что его друг сказал, а когда всё встало на свои места, улыбнулся. Рэки, который в этот момент повернул к нему голову, тоже не смог сдержать задорной улыбки, а затем и вовсе рассмеялся.       «Вот бы каждое утро было таким», — пронеслось в голове у каждого.       Парни умылись и прошли на кухню, где их уже ждали омлет, тосты и горячий какао. Рэки с Лангой сели рядом, Нанако Хасегава — напротив. Пожелав друг другу приятного аппетита, все трое принялись за еду.       Ланга знал, что мама украдкой — по крайней мере, ей казалось, что она делает это незаметно — поглядывает на них с Кяном, но он был благодарен этой чудесной женщине за то, что все вопросы она тактично держала при себе. Рэки, казалось, ничего этого не видел и вёл себя вполне расслабленно.       — Как ты себя чувствуешь, Рэки? Тяжело, наверное, приходится, ну, знаешь... заново открывать для себя этот мир и людей. Да и самого себя, — попытка Нанако завязать разговор.       Ланга надеялся, что это не превратится в допрос и не смутит Рэки, но Кян отвечал вполне спокойно:       — Да, это всё непривычно и пугающе. Но надежда есть, воспоминания потихоньку возвращаются, а значит, не всё потеряно! — От бодрости в голосе Рэки даже на сердце у снежного принца потеплело.       — Как твоя семья восприняла эту ситуацию? Бедный Ланга весь извёлся... — Нанако Хасегава томно вздохнула, драматично прижав ладонь к щеке. — Говорил что-то про то, что собирался переехать в больницу и жить у твоей палаты.       — Ну ма-а-м, — недовольно протянул Ланга и отвернулся, скрывая румянец на щеках. Рэки слегка пнул его под столом. Даже смотреть не надо было, чтобы знать, что скейтер сейчас довольно лыбится.       — Но мы правда очень переживали! Я рада, что ты в порядке, Рэки, — продолжала тем временем женщина.       — Простите, — Рэки почесал затылок. — От меня всегда одни неприятности.       Кян улыбался, но было в его голосе что-то, что насторожило Лангу. Сказанное было не шуткой и не фигурой речи. Похоже, Рэки действительно так считал.       «Но почему? Это же... это же совсем не так!» — недоумевал Хасегава. Он уставился на скейтера, который продолжал мило беседовать с его мамой. С виду беззаботный... Он действительно считал себя обузой?       Ланга словно увидел друга в новом свете.       Затем Рэки позвонила Масаэ Кян, и скейтер, извинившись, поспешил удалиться из-за стола, скрывшись в комнате Ланги. Даже через закрытую дверь были слышны его извинения, наверняка его отчитывали сейчас по полной за то, что ушёл, никого не предупредив. Всё-таки раньше, втихаря уходя из дома ночью, Кян всё равно возвращался к утру. А сегодня они об этом не подумали.       Ланга чувствовал на себе внимательный взгляд матери и мог даже предугадать до единого все те вопросы, которые вертелись у неё на языке и которым она пока не позволяла соскользнуть с него. Юноша продолжил невозмутимо уплетать еду, надеясь избежать неловкого разговора.       — Ты же знаешь, что так не может долго продолжаться? — через несколько томительных секунд нарушила тишину женщина.       — О чём ты? — отложил столовые приборы Ланга, чувствуя, как к щекам предательски приливает кровь.       Нанако Хасегава снисходительно улыбнулась:       — Рэки не дурак. Рано или поздно он догадается. Я вижу, какие взгляды ты бросаешь на него, малыш, и он увидит. Ты знаешь, я никогда не видела, чтобы ты был так близок с кем-то, так доверял кому-то и так заботился о ком-то. Особенно после того, как... — женщина осеклась. Вспоминать Оливера для неё всё ещё было грустно, но ещё больнее было думать о том, как тяжело далась его смерть её сыну. — В общем, я вижу, что Рэки тебе очень дорог. Ты должен сам признаться ему, как можно скорее, потому что недосказанность может привести к неловкости, а неловкость может привести к тому, что вы отдалитесь.       Если бы Ланга к этому времени не прожевал еду, он бы точно подавился. Воздух спёрло. Серьёзно, иногда его мама умела быть слишком проницательной. Прямо-таки пугающе проницательной.       — Я не могу, — Хасегава расстроенно опустил взгляд. — Мы лучшие друзья и мы оба парни. Что, если он не чувствует того же, что и я? Признанием я только всё разрушу... Он уйдёт от меня. А я... не могу этого допустить.       Улыбка Хасегавы старшей из снисходительной превратилась в таинственную, почти хитрую. В глазах плясал задорный огонёк. Женщина выглядела так, словно знала что-то, чего не знал Ланга.       — Как знать, как знать... С чего ты решил, что это не взаимно? — Канадцу казалось, что его водят за нос и чего-то недоговаривают. — Не спеши утверждать что-то за других людей.       — Что? — Ланге казалось, у него поехала крыша.       О чём говорила эта женщина? Кто из них двоих бредил? Чего не знает он, что знает она?       Был ли шанс, что Ланга тоже нравился Рэки?       У Хасегавы закружилась голова.       Узнать больше парень не успел: Рэки вернулся из комнаты. Ещё раз извинившись, он сел за стол. По какой-то причине щёки скейтера горели румянцем. Если бы Ланга не был так увлечён анализом собственных чувств и поведения Кяна, то заметил бы, что в телефоне последнего был открыт переводчик.

***

      После завтрака Рэки уговорил Лангу пойти кататься на скейтах. Хасегава долго сопротивлялся, из раза в раз повторял, что Кян ещё не полностью поправился и что ему пока противопоказано вставать на доску. Но в глазах скейтера горел огонь, такой же яркий, как и раньше, а в голосе сквозила мольба. Да и сам канадец, признаться честно, с нетерпением ждал момента, когда сможет снова свободно кататься по улицам Окинавы, наперегонки с ветром; снова вернуться в мир, где есть только он, Рэки, скейтборд и целая бесконечность впереди.       Ланга так хотел, чтобы всё было, как раньше. Он и Рэки, вдвоём, против целого мира. И никто их не остановит.       В итоге Хасегава сдался, как под влиянием Рэки, которому в принципе нельзя было ни в чём отказать, так и под напором собственных чувств.       Наверное, нужно было в последний раз напомнить себе, что Кян мог из-за этих тренировок ещё больше покалечиться, или вспомнить, что их ждала куча домашнего задания на следующую неделю. Но когда это останавливало этих несносных подростков?       Они по старой привычке запаслись пластырями, перекисью водорода, ватой и водой. Затем пешком двинулись в путь, к скейтпарку на берегу океана, где Ланга ещё несколько недель назад сам пытался освоиться со скейтбордом, набивал шишки, учился трюкам.       Рэки не помнил ничего из этого, не помнил, как учил и наставлял Хасегаву, как заботливо обрабатывал каждую царапину друга. Но они могут создать новые воспоминания, здесь, сейчас. А старые Ланга будет бережно хранить в своём сердце за них двоих.       В скейтпарке, благо, никого не было, и Рэки мог не переживать, что кто-нибудь будет над ним насмехаться и внимательно наблюдать каждый промах.       Парни скинули вещи и вышли в центр площадки. Рэки поставил скейтборд на землю, и Ланга тоже отложил свой неподалёку, хоть и не был уверен, что ему удастся покататься на нём сегодня.       Кян несколько минут просто стоял на месте, не решаясь встать на доску, лишь гипнотизируя её взглядом. Одна рука упирается в бок, другая поднята к лицу: Рэки от беспокойства принялся грызть ноготь на большом пальце. Ланга еле подавил в себе порыв отнять руку Кяна от лица и занять его губы кое-чем другим. Желательно собственными губами.       Хасегава хотел успокоить и поддержать скейтера, избавить от волнения, но понятия не имел, как. Любой неверный жест, любое неуместное слово могут лишь усугубить ситуацию. Ланга не хотел давить на друга, просто позволил ему самому собраться с мыслями и чувствами.       Кян то и дело заносил ногу над скейтом, даже ставил её на доску. Но встать второй пока не решался. Доска под ним дрожала.       — Если хочешь, могу подержать тебя за руку, — слетело с губ Ланги прежде, чем тот успел подумать. Рэки тоже однажды сказал так ему, ещё в закутке за школой, когда у Хасегавы самого были трудности с тем, чтобы держаться на доске и не падать. Кян отсылку не понял, но от помощи отказываться не стал и кивнул, что удивило Хасегаву. Но тот всё равно протянул другу руку.       Рэки крепко сжал ладонь Ланги. Защитные перчатки скейтер упрямо отказывался носить, и сейчас это одновременно сыграло злую шутку над Хасегавой и подарило наслаждение. Ток пробежался по всему телу, когда Ланга почувствовал тёплую, шершавую ладонь друга в своей, а от того, как доверчиво и отчаянно Кян цеплялся за Хасегаву, последнего прошиб жар.       Продолжая держать Лангу за руку, Рэки встал ведущей ногой на скейт. Затем, помедлив пару секунд, опустил на доску вторую ногу и выпрямился. Скейт тут же стал крениться то в одну, то в другую сторону. Кяну было сложно держать равновесие, и Хасегава протянул другу вторую руку, за которую тот сразу же ухватился, как за спасательный круг. Это помогло, Кян смог вернуть баланс и контроль над телом и доской.       — Готов? Я отпускаю, — предупредил Ланга. Дождавшись утвердительного кивка Кяна, канадец отпустил ладони друга и отошёл назад. Рэки в ту же секунду снова зашатался, скейт снова грозил уехать из-под ног. Хасегава в ту же секунду оказался рядом и взял рыжего за руки.       Так происходило ещё несколько раз. По какой-то причине Рэки мог уверенно стоять на доске только с поддержкой Хасегавы, но когда тот отходил, Кян сразу же терял равновесие и соскакивал со скейта, чтобы не упасть.       — Я безнадёжен, — тяжело выдохнул Кян. — Даже на доске удержаться не могу. Вот он, скейтер, которого вы все так хвалили... Ни на что не способен.       Сердце Хасегавы сжалось от боли, которую причинили сказанные другом слова. Ланге было больно, что Рэки отзывался так о себе, и ещё больнее от того, что это могло подорвать желание рыжего вернуться к скейтбордингу. Но сдаваться Сноу намерен не был и позволить сделать это другу тоже не мог.       В голове возник план.       — Закрой глаза, — обратился он к Рэки.       — Что? Зачем? — хмуро буркнул Кян.       — Доверься мне, — попросил Хасегава.       От взгляда, которым одарил его канадец, у Рэки перехватило дыхание. Эх, если бы Ланга только знал, что Кян и жизнь бы свою без сомнений вверил тому в руки.       — Закрой глаза, а я буду держать доску, чтобы не укатилась, хорошо? — объяснил Ланга.       Рэки не представлял, как это может помочь ему, но глаза послушно закрыл. Когда Ланга отпустил его, Кян снова запаниковал:       — Эй, куда?! Ты же знаешь, без тебя не могу! — И правда, скейт снова задрожал под ногами юноши.       — Рэки, — Ланга мягко положил руки на талию другу. Кян тут же залился краской. — Ты не упадёшь. Ты будешь стоять на доске сам, я просто буду поддерживать её для подстраховки. Ты должен прочувствовать скейт.       Рэки возразил бы снова, но холодные руки друга поверх его талии лишили парня дара речи и способности трезво мыслить. Единственное, что он смог сделать, — сглотнуть и судорожно кивнуть.       Кян наблюдал за тем, как Ланга сел на корточки и взялся за края скейта, фиксируя его. Только тогда Рэки успокоился и закрыл глаза.       Убедившись, что Кян не смотрит, Хасегава отпустил доску, медленно и аккуратно поднялся и отошёл на пару метров назад, не издавая ни звука.       Удивительно, но это сработало. Прошла минута, другая. Доска под ногами Кяна даже не шелохнулась.       — Получается? — спросил Рэки.       — Да, — ответил Ланга с расстояния.       Кяна насторожил тот факт, что голос друга раздавался не так близко, как должен был.       — Что ты... — Рэки открыл глаза и увидел, что его на самом-то деле и не страхуют вовсе. — Ланга! Гад! — возмущённо воскликнул скейтер.       Хасегава засмеялся.       — О боже, — протянул Кян. — Ты предатель! Чтоб я ещё раз тебе поверил!       Ланга проигнорировал последние реплики Рэки. Лицо канадца расплылось в счастливой улыбке.       — Ты стоишь на скейте, Рэки! — сказал он, подходя к другу.       — Я... — Кян посмотрел вниз, на скейт, затем перевёл взгляд на друга, а затем снова на доску. — Я стою... — прошептал он, осознание настигало его постепенно. — Я стою на скейте!       Рэки зашёлся громким, заливистым смехом. Ланга смеялся вместе с ним. Кян непроизвольно снова ухватился за руки Хасегавы. Лицо скейтера выражало неподдельное счастье. А затем он заключил Лангу в объятия. Совсем как раньше. Объятия Рэки были лучшие, и хоть Хасегава всегда делал недовольный вид и ворчал, каждый раз после гонки или удачно выполненного трюка он всё ждал, когда друг от восторга бросится ему на шею, заключая в тёплые и уже такие родные объятия. Это стало таким привычным, что Ланга даже не догадывался, как сильно ему этого не хватало.       С этого момента дело пошло в гору. Рэки теперь уверенно стоял на доске. Стоило ему один раз найти ту часть себя, которая, как казалось, исчезла в вечер аварии, — и его тело само всё вспомнило.       Кяна не пришлось учить тому, как пушить, разворачиваться, тормозить. Он делал это всё сам, рефлекторно. Ланга лишь с гордостью и плохо скрываемой радостью наблюдал за другом. По Рэки было видно, что он снова наслаждается скейтом, и это зрелище заставляло сердце снежного принца биться чаще. Рэки — его Рэки — вернулся!       На хафпайпе Рэки пока не торопился кататься — он вообще пока остерегался выполнять какие-либо трюки. Кян просто катался из стороны в сторону, проезжался кромкой скейта по бордюрам и другим возвышенностям, упражнялся в олли — но не более.       Убедившись, что Рэки освоился, Ланга решил, что пришёл и его черёд покататься, и парень присоединился к другу.       Кян всё время широко улыбался, во взгляде его был восторг, и Хасегава не мог не заглядеться на друга.       Парни не заметили, как закатное солнце окрасило скейтплощадку в золотистый цвет. От раскалённого асфальта поднимался жар, воздух потяжелел.       Ланга сделал перерыв на то, чтобы попить воды. Рэки продолжал кататься. Канадцу, не привыкшему к настолько тёплой погоде, свойственной Окинаве, было жарко. И как только Кян может ходить в толстовках?       От раздумий его отвлёк Рэки, смачно плюхнувшийся со скейта на асфальт. Парень хотел сделать олли и заодно попробовать перевернуть доску в воздухе. Не получилось.       Из-за неудачного приземления Рэки упал на землю, а скейт уехал в противоположную сторону.       — Рэки! — воскликнул Ланга и тут же бросился к другу. Кян лежал на боку и трясся.       «Неужели ударился больными рёбрами?» — испуганно подумал Хасегава.       — Рэки, всё хорошо? — Ланга сел на колени перед другом и аккуратно перевернул того на спину.       Каково было удивление — и облегчение — канадца, когда он обнаружил, что Рэки трясся не от боли, а от смеха.       Кян смеялся, закрыв глаза. Искренне, от всей души. Ланга готов был поклясться, что этот звук может прекращать войны и лечить рак. Узел тревоги в животе постепенно ослабевал, и на место ему пришли нежность и тепло, разлившееся приятной волной по всему телу.       — Скейт — это так круто! — воскликнул Рэки, протянув руки к небу. Затем он приподнялся на локтях и сел напротив Ланги, заглядывая тому в лицо.       — Ланга, дружище, — понизив голос, обратился он к другу. — Спасибо, что вернул мне любовь к скейту. Я не знаю, что бы я делал без тебя! Я просто... — «...до безумия люблю тебя» — ... безмерно благодарен тебе!       Хасегава не мог вымолвить и слова, поэтому просто кивнул. Рэки весь светился от счастья. Огненно-рыжие пряди, мокрые от пота, непослушно и мило падали на лицо парню; в золотисто-карамельных глазах отражались солнечные лучи. Закатное солнце мягким светом ложилось на загорелую кожу Кяна, словно сама природа хотела поцеловать скейтера. На щеках пыль, дыхание сбитое, во взгляде азарт. Рэки выглядел таким живым, таким солнечным, таким очаровательным, таким неотразимым.       Кян был не от мира сего, он был слишком идеален, и Ланга не понимал, как можно было не любить его. Казалось, с самой первой встречи всё было предопределено, и рыжий скейтер просто не оставил канадцу иного выбора, кроме как вверить ему своё сердце, всего себя, всего без остатка.       Рэки не смог бы найти слов, чтобы описать, как притягательно выглядел Ланга в этот момент, даже если бы захотел. В глазах цвета чистого летнего неба — самое настоящее море нежности. Они завораживают, приковывают всё внимание и заставляют сердце пропустить удар. Вечно бледные щеки канадца сейчас горят ярко-красным румянцем. Ланга дышит так же рвано, как и Рэки, и Кян непроизвольно скользит взглядом по губам Хасегавы, попутно облизывая свои.       Ланга сначала решил, что ему это показалось. Но в голове у канадца был полнейший туман, кровь стучала в висках, а сердце билось так часто, что, казалось, вот-вот остановится. Хасегава был опьянён — то ли закатным солнцем, то ли тем, с какой любовью Рэки смотрел на него, любовью, которая — канадец мог поклясться — была такой же сильной, как и его собственная. Не это ли подразумевала его мама сегодня утром? Неужели видела, что Рэки неровно дышит к её сыну, который и сам безнадёжно в него влюблён? А может, ему просто напекло голову, и он бредил. В любом случае, Сноу не мог — не мог и не хотел — думать ни о чём другом, кроме Рэки, который сидел сейчас перед ним, весь из себя соблазнительный и целовабельный и — о боже — Ланга умрёт на месте, если ничего не предпримет.       «Рэки, пожалуйста, отвернись, оттолкни меня — сделай что угодно, — потому что я не смогу сделать этого сам, и я боюсь, что совершу что-то, о чём потом пожалею, Рэки, прошу», — взмолился в сердцах Хасегава.       Но Кян, как назло, лишь поддался вперёд, опаляя горячим дыханием и без того распалённую кожу Сноу.       Рэки знал — сердцем чуял, — они думают об одном и том же. Он чувствовал взгляд Ланги на своих губах и специально облизнул их ещё раз, уверенный, что Хасегаве от этого ещё больше снесёт крышу. Но он того и добивался.       Кян перевёл взгляд с губ Хасегавы к его глазам. В них он ясно видел отражение себя, собственных чувств и эмоций, собственной затуманивающей разум любви, собственного желания.       «Вы так мило смотритесь вместе», — не это ли написала в записке Нанако Хасегава? На английском, чтобы только сын понял. Умно. Извините, госпожа Хасегава, чудеса технологий вас обыграли в этот раз: Кян воспользовался переводчиком.       Действительно ли она так считала? Видели ли окружающие в них пару? Может, Ланга обсуждал с мамой свои чувства к нему, к Рэки? О-о-о, тогда всё складывалось как никогда идеально.       Но если они неправильно друг друга поняли, это будет полнейшей катастрофой.        «К чёрту», — пронеслось в голове у каждого.       Непонятно, кто кого поцеловал первым. Их губы просто встретились на полпути. Неловко, неуверенно — и так прекрасно.       Это было просто касание — лёгкое, невинное, почти детское. Но перед глазами у парней взорвались фейерверки. Юноши отстранились, заглядывая в глаза друг другу. Никакого протеста, лишь желание зайти дальше.       Тогда Ланга мягко коснулся ладонью щеки Рэки и притянул к себе для ещё одного поцелуя. Второй рукой Хасегава приобнял его за талию. Кян, имеющий нулевой опыт в поцелуях, чисто интуитивно чувствовал, что должен делать. С Лангой это было так легко, так правильно.       Не отрываясь от губ Хасегавы, Рэки сел к тому на колени и запустил руки в белоснежные волосы.       От этой ранее не знакомой, развязной стороны Кяна, Ланга утратил последние остатки самообладания и способности мыслить трезво.       Хасегава запустил холодные пальцы под толстовку Рэки, тем самым сорвав с его губ томный — и возбуждающий — стон. Воспользовавшись моментом, Ланга прошёлся языком по нижней губе Кяна, а затем и скользнул внутрь, касаясь кончиком языка нёба скейтера. Он мог чувствовать, как по телу рыжего прошлась волна дрожи, и от этого голова закружилась.       Но Рэки отставать не хотел. Он так же страстно отвечал на поцелуй, повторяя все действия Хасегавы, надеясь доставить ему такое же удовольствие, от которого сам сейчас сгорал. Языки сплелись, неровные дыхания смешались в одно. Они сминали губы друг друга до тех пор, пока лёгкие не стали гореть огнём, требуя кислорода.       Рэки улыбнулся в поцелуй и отстранился первый. Губы Хасегавы припухли и отдавали красным на фоне бледной кожи. Это делало их ещё более желанными.       Сам Кян выглядел не менее горячо. Взлохмаченные волосы, пунцовые щеки, туманный взгляд. Хасегава не мог поверить в то, что только что произошло. Этот поцелуй был однозначно лучше всех тех, что канадец представлял себе.       Парни прислонились друг к другу лбами, восстанавливая дыхание. Рэки наконец оставил волосы Ланги в покое и опустил руки, положив одну на плечо канадца, а другую прижав к его груди. Кян чувствовал, как бешено стучит сердце с виду всегда равнодушно-спокойного Хасегавы, и знал, что его собственное сейчас колотится с не меньшей скоростью.       — Ты мне нравишься, Рэки, — слетело с губ Ланги.       Кян усмехнулся:       — Я понял.       — Не как друг, — уточнил Хасегава.       Ухмылка Рэки превратилась в самую настоящую широкую и тёплую улыбку.       — И это я понял, — кивнул он, сдерживая смешок. — И ты мне нравишься. Ну так, для справки.       Повисла тишина.       — Значит ли это... что мы теперь встречаемся? — неуверенно спросил Сноу.       — Боже, Ланга, иногда ты такой тугодум, — Рэки запрокинул голову назад, а потом обхватил лицо Хасегавы ладонями и заглянул в снежно-голубые глаза. — Тысячу раз да!       И увлёк парня в новый поцелуй.