I Can't Lose You Too

      Солнце медленно скрывалось за горизонтом, окрашивая море в золотистый цвет. Возле самой кромки воды на мокром песке сидел юноша. Солнечные блики играли в его рыжих волосах, что, развеваясь на ветру, были похожи на огонь.       Юноша сидит, откинувшись назад, держа руки в тёплом песке за спиной. Глаза закрыты, дыхание глубокое и ровное, лицо расслаблено и выражает полное умиротворение. Капли солёной воды блестят на смуглой коже.       Юноша подставляет к небу лицо, словно ловя первые закатные лучи солнца. Чуть поодаль от него лежит старый, поцарапанный, оранжевый скейтборд. Высоко над землёй летают чайки, волны ласкают берег, и вокруг ни души.       Позади раздался тихий, глухой звук босых ног, ступающих по мягкому песку, но рыжеволосый не оборачивается. Лишь уголки его губ едва приподнимаются в озорной ухмылке. Звук разносится всё ближе и громче, пока полностью не обрывается, а на голову юноше внезапно падает тяжёлая ткань.       — Вот же ты дурень, Рэки. На улице не лето, чтоб ты знал.       Сказано это было без единого намёка на злость или упрёк, но зато с явными заботой и переживанием. Голос юношеский, глубокий, приятный. Его обладатель со вздохом плюхается рядом с рыжеволосым. Тот лениво стаскивает брошенную ему на голову ткань и неохотно открывает глаза — толстовка.       — Спасибо, — Рэки улыбается ещё шире, накидывая предмет одежды на плечи. — Ты как всегда лучший, Ланга.       Кян наклоняется вперёд, и Хасегава делает то же самое, коротко целуя парня в губы.       — В любом случае, почему мы встречаемся именно здесь? — поинтересовался голубоволосый.       — Тс-с-с, — шикнул на него рыжий.       — Хей! — возмутился Ланга — снова не всерьёз. — Я вообще-то полчаса в электричке мариновался, чтобы доехать сюда к тебе!       Кян снова шикнул на него, а затем придвинулся ближе и устроил голову на плече Хасегавы. Тот вздохнул и приложился щекой к рыжей макушке. Несколько минут они провели в тишине.       — Что сказали врачи? — тихо спросил Ланга, нарушая молчание. Волнение в его голосе не осталось незамеченным для Рэки, и парень накрыл ладонью руку Хасегавы, приподняв голову и уткнувшись подбородком в его плечо, чтобы заглянуть в лицо канадца.       — Сказали, я умру через месяц, — серьёзным тоном ответил Кян. Ланга резко развернулся к нему всем телом с широко распахнутыми глазами, а Рэки, наблюдая за этой реакцией, не выдержал и расхохотался, откинувшись назад, схватившись за живот и едва не падая на спину.       — Да ну тебя! — обиделся Хасегава, прикладывая невероятную силу воли, чтобы не отвесить рыжему подзатыльник. — Несмешные у тебя шутки.       Кян смахнул выступившие от смеха слёзы и отдышался, успокаиваясь.       — Со мной всё в порядке, Ланга, клянусь! — заверил парня Рэки.       — А что ещё я мог подумать! — воскликнул Хасегава, оправдываясь. — После того, как мы той ночью добрались до больницы сообщить твоему врачу о приступе и о том, что к тебе вернулась память, тебя заперли там на двое суток! Естественно, я переживал, — последнюю фразу сноубордист недовольно пробурчал, но затем вновь повысил голос. — А потом, когда тебя выписывают, ты просишь приехать на пляж, чтобы встретиться. Согласись, это выглядит странно! Я уж и не знал, чего ждать.       Рэки хихикнул и положил руку Хасегаве на плечо, второй рукой нежно беря его за подбородок и поворачивая к себе.       — Прости, — искренне извинился Кян. — Меня оставили на обследование, убедиться, что я здоров и в полном порядке. Удостовериться, что с возвращением памяти никаких осложнений не возникнет. А к морю я тебя позвал, просто потому что мне захотелось! — Рэки снова хихикнул и озорно улыбнулся, и у Хасегавы словно с души камень свалился.       — Значит, ты точно в порядке? Никаких осложнений? Больше никаких приступов и амнезий? — переспросил Ланга.       — Точно, — заверил его Кян и уверенно кивнул.       Канадец с облегчением выдохнул. Рэки вновь устроился у него под боком. Между ними снова повисла тишина.       Было ещё кое-что, что не давало Хасегаве покоя и мучило с тех самых пор, как к Рэки вернулась память. Да, Кян и слова плохого не сказал в адрес Ланге в тот вечер, даже наоборот, был тем, кто успокаивал внезапно разревевшегося канадца: рыжий был слишком рад тому, что всё вспомнил, и все прежние обиды, казалось, в тот момент ушли на второй план или вовсе не имели значения для него. Но теперь прошло несколько дней. У Рэки было достаточно времени, чтобы всё хорошенько обдумать и поменять своё мнение. Может, радостная эйфория от вернувшейся памяти, притуплявшая всю скопившуюся в нём боль, прошла, и теперь Кян подумывал о том, что ему всё же стоит оставить Лангу в прошлом? Эта навязчивая мысль не давала Хасегаве покоя, и юноша места себе не находил от тревоги. Он чувствовал, что им нужно было поговорить, чувствовал необходимость попросить прощения; но сейчас, в решающий момент, слова застряли в горле, и Ланга понятия не имел, с чего начать.       — Рэки, прости меня, — наконец подал он голос. — Я... Я поступил как самый настоящий трус, когда понял, что ты страдаешь из-за меня. Я не хотел, чтобы ты хоть что-то вспоминал, я...       — Я страдал не из-за тебя, — тихо перебил его Кян. Ланга поднял на него взгляд: от прежней весёлости не осталось и следа, теперь Рэки выглядел хмуро и почти... печально.       — Я много думал о том, что ты сказал. Тогда, пару дней назад, после того, как ко мне вернулась память, — Кян опустил взгляд и нахмурил брови. — Ты ни в чём не виноват, Ланга. Разве что в том, что утаивал от меня правду. Но и это я могу понять.       — Но, Рэки, я заставлял тебя чувствовать себя плохо. Неужели ты хочешь сказать, что это тоже позади? Что ты ни капельки не расстроен из-за меня?       Кян покачал головой:       — Нет. Эти чувства никуда не ушли.       Сердце Ланги ухнуло. Вот оно. То, чего он так боялся.       — Я так и думал... — глухо произнёс Хасегава, закусывая губу, чтобы не заплакать. — Ты хочешь уйти.       — Что? — Кян тут же поднял голову и кинул на парня удивлённый взгляд. — О чём ты?       Ланга быстро закивал головой, на глазах его наворачивались первые слёзы:       — Да, ты хочешь расстаться, я был прав, я всё порчу, ты хочешь уйти, я заставляю тебя чувствовать себя плохо…       — Да нет же, послушай! — Рэки схватил канадца за плечи и развернул к себе. Ланга стих. Рыжий сделал глубокий вдох, собираясь с мыслями и с силами. Ему всегда было тяжело делиться своими переживаниями. Всегда проще улыбаться и держать всё в себе. Но сейчас от него требовалась максимальная откровенность. — Дело здесь совсем не в тебе. Я был зол, да, и могло показаться, что я злюсь на тебя или на кого-то ещё, и в начале я тоже так думал, но правда в том, что... злюсь я только на себя самого.       Ланга удивлённо хлопал глазами, но не смел перебивать, и Рэки продолжил:       — Ты был прав. Ты был прав, когда сказал, что вместе с воспоминаниями ко мне вернутся все мои прежние загоны, что они нахлынут разом, и что это разобьёт меня. Эти два денька в больнице были, казалось, самыми тяжёлыми. Я просто варился, и варился, и варился в собственных мыслях. Я действительно чувствовал себя паршиво, — Рэки горько хмыкнул, — как и раньше, в принципе... Поэтому я не виню тебя за то, что ты скрыл от меня правду. Конечно, тогда, когда у меня ещё была амнезия, мне было до ужаса обидно — но лишь потому, что я ничего не помнил и не знал, что именно ты пытался от меня скрыть. Но я... я понимаю, что ты хотел меня уберечь. Честно, в какой-то момент я даже пожалел, что ко мне вернулась память. Так приятно было не помнить, как сильно я себя на самом деле ненавижу.       Хасегава открыл рот, чтобы возразить, но Кян одним кротким движением головы велел ему не перебивать.       — Это были мои воспоминания и моя жизнь, мне ими распоряжаться. Я не одобряю твой поступок, чтоб ты знал. Но... — Рэки вздохнул, — я понимаю, почему ты так сделал. Когда эти чувства только навалились на меня, я был оглушён, ошеломлён. Всё то презрение, вся та неуверенность, они накрыли с головой... Но, Ланга, не ты их причина. Понимаешь, я... я не такой талантливый, как ты или остальные ребята; я недостаточно хорош, и того, что я делаю, тоже недостаточно; мне не добиться высот, как бы сильно я ни старался; и мне было больно, когда я понял, что не могу больше получать удовольствие от скейта, потому что я постоянно сравнивал себя с вами, с Адамом, с... с тобой.       Рэки исподлобья глянул на Лангу, чтобы в случае чего предотвратить новый приступ самобичевания с его стороны, но тот лишь нервно сглотнул. Кян выдержал паузу.       — Я чувствовал себя таким ничтожным, ты бы знал... — Рэки устало провёл рукой по лицу, вздыхая. — До сих пор чувствую. Я боялся, что мне не угнаться за вами, что вы оставите меня позади, ведь я... неудачник, который ничего не может. Но было бы глупо обижаться на тебя лишь потому, что ты лучше меня, Ланга. Да, мне всё ещё не комфортно уживаться с самим собой, я всё ещё слишком требователен к себе, у меня всё ещё есть проблемы с самооценкой и доверием, и мне предстоит долгий путь к тому, чтобы наконец принять себя. Но я... — Рэки снова вздохнул, опустив взгляд, и нежно взял Лангу за руку, аккуратно переплетая пальцы. — Я надеялся пройти этот путь с тобой.       Тут Кян снова поднял взгляд на Хасегаву, и в глазах его было столько надежды и тоски, что у канадца заныло сердце.       — Ты говоришь, что приносишь мне лишь боль, заставляешь чувствовать себя неполноценным, но, Ланга, ты — лучшее, что случалось со мной. Ты, блин, мне жизнь спас — и в прямом, и в переносном смысле, — Рэки улыбнулся и шмыгнул носом, вытирая слёзы. Он не собирался плакать — по крайней мере, не так рано, — но уже не мог совладать с переполнявшими его сердце чувствами. — Я был так одинок, Ланга, так одинок, а потом ты пришёл и показал мне, каково это — иметь настоящую родственную душу, человека, который тебя понимает и принимает, поддерживает во всём. Мне было больно признавать, что я не ровня тебе, но лишь потому, что я действительно не хотел отставать от тебя; не хотел, чтобы ты ушёл, решив, что тебе со мной скучно. Я хотел как можно дольше оставаться рядом, потому что кататься с тобой — одно лишь счастье для меня, ты делаешь меня счастливым. Ланга, ты, блин, мой первый настоящий лучший друг, и партнёр первый, и хрена с два я тебя куда-то отпущу! — Кян вытер слёзы с глаз. — Поэтому не смей больше говорить всякие гадости о себе. Ланга, ничто из произошедшего не является твоей виной. Ты не рушишь мою жизнь, пожалуйста, выбрось эту дурную мысль из головы.       Под конец речи слёзы уже во всю стекали по щекам Кяна, но он продолжал говорить, даже заикаясь и неровно дыша, и продолжал улыбаться, и где-то на середине откровения рыжего Ланга не выдержал и тоже стал плакать. Хасегава слушал, улыбался и кивал, и собственные слёзы застилали ему глаза, и когда Рэки закончил говорить, он принялся покрывать лицо парня поцелуями: глаза, щёки, нос, лоб, — всюду, где мог достать, сцеловывая тёплые солёные слёзы любимого. А потом Рэки обвил руками его шею, обнимая, и уткнулся в неё носом, и Ланга обнял его в ответ, крепко прижимая к себе и гладя по спине равномерными, успокаивающими движениями.       — Рэки, ты даже понятия не имеешь, какой ты замечательный. Ты всегда добр и внимателен к людям; ты любишь помогать окружающим и всегда встанешь на защиту близких; ты, словно солнце, озаряешь жизнь любого, кому посчастливится встретиться с тобой. Ты такой талантище — и доски мастеришь, и катаешься невероятно. Всему, что я умею, я научился у тебя. — Ланга чувствовал, как рыдания на его плече стали в разы интенсивнее; плечи Кяна тряслись, да и сам канадец едва мог совладать с собственным голосом. — Рэки, когда умер мой отец, я потерял всякий интерес к чему-либо. Мир стал тусклым, серым, мне всё было безразлично. Я думал, раз отца больше нет, я больше не смогу кататься и у меня больше не будет человека, который бы принял меня и с которым мне было бы комфортно, который сподвиг бы меня становиться лучше, разжёг огонь. Я был не человеком — оболочкой. А потом я встретил тебя. Ты пробудил во мне волю к жизни, подарил мне радость. Ты помог мне встать на доску, и, Рэки, с того дня я больше не был одинок. Я действительно поверил, что этот мир не такое уж и унылое место, раз в нём есть ты.       Рэки отстранился, вытер нос тыльной стороной ладони и одарил Хасегаву самой искренней из своих улыбок. Ланга глубоко вдохнул и выдохнул, чтобы успокоиться, и погладил рыжего по голове. Через минуту Кян тоже успокоился и вытер с щёк последние слёзы.       — Знал бы, что так будет, — бросился бы под машину гораздо раньше, — пошутил Рэки, шмыгая носом.       Ланга покачал головой, снисходительно улыбаясь:       — Ты редкостный идиот.       — Брось, ты любишь этого идиота, — игриво и самодовольно улыбнулся Кян, расставляя руки по обе стороны от бёдер Хасегавы и наклоняясь ближе.       — Ты прав. Бесконечно люблю, — Ланга обхватил ладонями лицо Рэки и притянул к себе, целуя.       За горизонтом догорали последние солнечные лучи, окутывая пляж и целующихся на его берегу юношей золотым сиянием. Позже на небе загорятся звёзды — как загорались миллионы лет до, и будут загораться миллионы лет после нас. Они станут свидетелями и унесут с собой это обещание вечной любви. Они увековечат историю о двух сердцах, что бьются как одно; о двух родственных душах, которым суждено было найти друг друга и потерять, чтобы впредь не разлучаться никогда.