I Can't Lose You Too

      Около полутора часов назад.       «Я перегнул палку».       Скрестив руки на груди и нервно кусая губы, Рэки мерил шагами небольшой коридорчик у двери в служебный туалет, где несколько минут назад заперся Ланга, и думал, как же они оказались в такой ситуации.       Кян не мог знать наверняка, что его выходка так сильно заденет Хасегаву и вызовет такую бурную реакцию, но чувствовал себя бесконечно виноватым. Кажется, в памяти рыжего — даже с его-то обширной и тяжёлой амнезией — на всю жизнь отпечаталось выражение лица канадца после того, как скейтер упрекнул его во время поцелуя, который на самом деле был уловкой. Словно читая открытую книгу, Кян наблюдал, как эмоции на любимом лице — искренние, не поддельные, сноубордист даже не пытался их скрыть — сменяли одна другую: от полного недоумения, через постепенно накрывавшую волну осознания, к обиде и злости. Ланга выглядел таким разбитым, когда в спешке выбегал из подсобки, тяжело и прерывисто дыша, почти задыхаясь, словно при панической атаке... Да, всё же не стоило прибегать к такой подлой и жестокой манипуляции: Хасегава подобного отношения не заслужил, — но что ещё Кяну оставалось делать?       Вчерашний разговор с Мией словно подарил ему второе дыхание, послужил тем самым необходимым толчком к действию. Желание не просто узнать — вспомнить — как можно больше о себе и своём прошлом навязчивой идеей захватило сознание Кяна.       Как назло, его друзья, даже если и знали больше, чем говорили или намекали, по какой-то причине выбирали держать рот на замке. Тот факт, что Рэки удалось вытянуть хоть немного информации у Чинэна, казался счастливой случайностью. Но самым обидным было молчание Ланги — человека, который знал больше всех, который владел сердцем Кяна и который предпочитал хранить всё, что так не терпится узнать рыжему, в секрете.       Рэки всю ночь пролежал без сна, думая, как можно попроще выведать у Хасегавы правду, и пытаясь представить, к чему это может привести.       Будет ли это считаться неким предательством, если Рэки прибегнет к не совсем честным уловкам и манипуляциям по отношению к Ланге в ходе своего негласного и своеобразного расследования? Но не является ли таким же предательством со стороны Хасегавы утаивание правды от Кяна? Разве у него нет права знать? Знать, что произошло с ним — с ними обоими. Что-то, что постепенно разрушало их и выстроило толстую и высокую стену. Что-то, что заставляло прежнего Рэки чувствовать себя так паршиво. Разве у него не больше всех прав на воспоминания о самом себе?       Может, предателей в таком случае и нет вовсе.       Безусловно, Рэки отдавал себе отчёт в том, что правду может оказаться слишком трудно принять. Он не знал, что его ждёт, и это пугало. Но жить в полном неведении было гораздо больнее. Кян чётко ощущал, что сидеть без дела у него уже просто нет сил.       Поэтому уже к утру, несмотря на три последние бессонные и тревожные ночи, сердце Рэки было преисполнено решимостью, и юноша чувствовал себя на удивление оживлённым, по крайней мере, он как никогда был готов действовать.       Осталось придумать, как завести разговор с Лангой.       Рэки не понаслышке знал, каким скрытным мог иногда быть Хасегава. Даже если Кян мог с лёгкостью сказать, когда канадца что-то тревожит, выяснить причину его беспокойства было в разы труднее, ведь тот, когда не хотел что-то обсуждать, избегал разговора всеми силами, предпочитая в основном молчать, замкнувшись в себе. Но Рэки не мог позволить парню поступить так и сейчас.       Этим утром Ланга, как обычно, ждал Рэки у его дома, чтобы вместе пойти до школы. Но Кян, едва завидев голубоволосого, сразу понял, что тот ушёл глубоко в себя и мыслями определённо был не здесь.       Поэтому Рэки ни капли не удивился тому, что Хасегава всю дорогу едва ли обращал внимание на его болтовню. Сноубордист хмурился, покусывал губы и изредка бросал на Кяна задумчивый взгляд, но рыжий был готов поклясться, что каждое его слово проходило мимо ушей собеседника.       Рэки был самой энергичностью. Говорил он бодро и громко, активно жестикулируя, и даже не следил за тем, о чём именно толкует своему молчаливому товарищу. Кяну было страшно начинать заветный разговор, но тянуть дольше не было смысла, и юноша собрался с духом. Решив, что уже достаточно заболтал Лангу, Кян подумал, что настало время закидывать удочку.       Рэки рассказал историю о том, что его младшие сёстры-близняшки накануне якобы поссорились из-за любимого актёра. Это было откровенной ложью, Нанака и Тихиро редко ссорились по пустякам, но и доля правды в рассказе тоже имелась: у девочек действительно имелся кумир в Голливудской киноиндустрии, — и Кяну от этого почему-то сделалось чуть менее совестно на душе, ведь это означало, что не всё сказанное им — враньё.       Когда Рэки закончил рассказ и рассмеялся, Ланга ответил ему дежурной улыбкой, и Кян мог с уверенностью сказать, что его успешно прослушали. Но это и не страшно. Важен был лишь следующий его шаг.       — Слушай, Ланга, — Кян внутренне напрягся, чувствуя, как предательски холодеет тон его речи, но старался сохранять видимую беспечность. Глаза Хасегавы на мгновение расширились — сноубордист определённо почувствовал изменения в настроении рыжего, — но отступать было уже поздно. — Скажи мне. А вот мы... мы с тобой когда-нибудь ссорились? — благодаря Чинэну, ответ на этот вопрос Кян уже знает, но это поможет ему направить разговор в нужное русло.       Ланга спотыкается, и Рэки знает, что попал в десятку. Лицо Хасегавы мрачнеет, и у юноши уходит несколько секунд на то, чтобы ответить хоть что-то.       — А девочки... девочки потом помирились? — наконец спрашивает голубоволосый, чувствуя, как в горле пересыхает.       Рэки не понимает, к чему это, но на автомате, не задумываясь, сразу же отвечает:       — Конечно, — жмёт плечами. — Они же любят друг друга.       — Ну вот и хорошо, — бросает Ланга, и Рэки не успевает среагировать, когда тот практически одним движением бросает скейт на землю и запрыгивает на него, что позволяет ему сразу же набрать скорость, и уносится прочь.       Несколько секунд Кян ошалело смотрел парню вслед, разинув рот. Нет, ну каков нахал! Сыграл на элементе неожиданности — и ушёл от разговора! Наверняка понял, что Рэки не просто так задал этот вопрос.       Рыжий опомнился и тоже вскочил на доску, устремляясь за канадцем, пока тот не оставил его совсем позади. Но и тут Кян либо недооценил Хасегаву, либо переоценил себя: разрыв между ними всё никак не сокращался, как бы Рэки не пытался догнать юношу. Сердце отчего-то снова сдавила тоска — почему он никогда не может поспевать за Снежком? — но Кян отринул это чувство.       Когда Рэки добрался до школьных ворот, Ланга уже стоял там, ожидая его. Всю дорогу Кян злился — он ведь поговорить хочет, он ведь как лучше для них хочет, почему же Хасегава избегает его? О чём он только думает? Однако, свежий ветер и чувство скорости от езды на скейте притупили чувство злости, поэтому, остановившись напротив Ланги, Рэки лишь просто смерил его задумчивым взглядом. «Ему ведь просто страшно», — подумалось Кяну, и он тут же смягчился и одарил Хасегаву самой тёплой улыбкой, на которую только был способен.       Возможно, тут нужен другой подход, размышлял Кян. А может Хасегаве нужно дать время на то, чтобы собраться с мыслями и морально подготовиться к разговору. В любом случае, Рэки не был намерен сдаваться.       Кян больше не возвращался к этой теме на протяжении нескольких уроков, вплоть до обеда. Все мысли занимал поиск наиболее подходящего способа выведать информацию. Снова попробовать зайти издалека? Это не сработало. Может, Ланге будет проще выразить мысли на бумаге, и ему стоит просто передать записку? Но это глупо.       На большой перемене юноши поднялись на своё излюбленное место — крышу. Устроившись как обычно под козырьком, они принялись за обед. Вернее, Ланга принялся. Он жевал купленный в столовой сэндвич, а вот Рэки кусок в горло не лез.       На протяжении всех утренних уроков Кян витал в своих мыслях и на учителей внимания не обращал. Но как бы он не старался придумать идеальный план по тому, как можно лучше спросить Хасегаву о потерянных воспоминаниях, ничего не выходило. В итоге Рэки решил, что стоит действительно спросить напрямую.       — Ланга, расскажи мне, пожалуйста, что случилось в вечер аварии. Ты ведь был со мной и должен знать. И… и обо всём, что было до. Хорошем и плохом. Расскажи мне обо всём.       У Рэки было тяжко на душе. Он не знал, к чему это всё приведёт; если после этого разговора Ланга отдалится от него, это будет катастрофа. Когда Хасегава поперхнулся едой, Кян даже не повернулся к нему. Он тупо вперил взгляд перед собой, не смея шелохнуться и едва дыша, считая секунды до того, как его парень заговорит. День и так был хмурый, очевидно намечался дождь, и в придачу подул сильный порыв холодного ветра. Казалось, сама природа была в отчаянии.       У Хасегавы ушла минута на то, чтобы собраться с мыслями, но когда он наконец прочистил горло и заговорил, это было не тем, что Кян ожидал услышать.       — Тут становится холодно, — юноша собрал еду и поднялся с места, отряхивая штаны. — Пошли обратно в класс.       Ланга протянул Рэки руку, чтобы помочь встать. Рыжий задержал взгляд сначала на ней, затем посмотрел на Хасегаву, потом обратно. Но в итоге проигнорировал предложение помощи и поднялся сам. Молча, без единого слова, всем своим видом выказывая своё разочарование.       На оставшихся уроках Рэки молча пялился в окно, по стеклу которого уже начал накрапывать дождь, подперев подбородок рукой, игнорируя учителей, но, главное, игнорируя сидящего по соседству Лангу. Мрачный и понурый, Кян мысленно сетовал на своего несуразного парня. Он к нему и так, и сяк, и намёками, и в лоб спросил. Но Хасегава был непреклонен и упорно молчал. Рэки снова позволил себе потеряться в догадках. Что такого произошло в прошлом, что Ланга не хочет об этом говорить? Неужели дело в нём, в Рэки? Но как он должен ответить за свои ошибки, если не знает, в чём провинился? Если совсем ничего не знает?       С каждой проведённой в раздумьях минутой на душе у рыжего скейтера становилось всё более гадко и обидно. Присутствие Хасегавы рядом не помогало и не успокаивало, и Кян даже избегал лишний раз смотреть в его сторону.       Дождь размеренно стучал по стеклу, капли воды ручьями стекали вниз, и Рэки задумчиво провожал их взглядом. Несмотря на скучающее выражение лица, в голове скейтера проносилась тысяча и одна мысль. Что ещё он может сделать? Как ещё намекнуть? Может, стоит попробовать дать Хасегаве знать, что Кян уже, предположительно, кое-что вспомнил?       — Не понимаю, как можно целоваться под дождём. Мешает же, да и холодно, влажно, заболеть можно, — равнодушным тоном заметил он, обращаясь как будто бы и не к Хасегаве, а так, в пустоту, даже не поворачивая к юноше головы, но зная, что тот ловит каждое его слово. — Ну или... ссориться под дождём. Кто так делает? Тоже простыть можно.       Ноль реакции. По крайней мере, Рэки ничего не услышал, а в отражении Лангу трудно было разглядеть. Кян уже снова почти поник, но тут его сосед почистил горло и заговорил:       — Если хочешь, мы можем попробовать. — Рэки резко повернулся к Ланге. — Ну, поцеловаться под дождём, — сноубордист пожал плечами и посмотрел прямо на Кяна. Тот, в свою очередь, чуть не подавился воздухом от такой откровенности. — Думаю, я смогу заставить тебя забыть о том, какая погода в это время на улице.       Рэки от изумления открыл рот. Ему показалось, или Ланга только что... подмигнул ему?       Ланга. Ланга Хасегава. Его парень. Тот Ланга Хасегава, который никогда намеренно не флиртовал (он и без того был обезоруживающе милым, даже не подозревая, что выглядит соблазнительно). Тот Ланга, искренность которого можно легко принять за флирт — настолько он щедр в своих комплиментах. Рэки с трудом подавил в себе порыв протереть глаза. Нет, это тот же самый Ланга, и он только что подмигнул Кяну — тот был уверен в этом, а ещё и предложение это... Несмотря на то, что парни уже состояли в отношениях и целовались уйму раз, фраза Хасегавы отозвалась сладким трепетом в сердце Кяна. То, как раскрепощённо Ланга говорил об этом, да ещё и в классе, где их могли услышать другие учащиеся, смущало и волновало ещё больше.       Рэки так и сидел, разинув рот, откровенно уставившись на Лангу, который сдержанно, но тем не менее весьма заигрывающе ухмылялся ему. Рыжий чувствовал, как стремительно краснеют его щёки, вплоть до кончиков ушей, и поспешил отвернуться, чтобы взять под контроль свои эмоции и напомнить самому себе, что человеку, в общем-то, жизненно необходимо дышать. До этого момента Кян даже не заметил, что задержал дыхание, и сейчас оно казалось ему слишком тяжёлым и горячим. Что такое нашло на Хасегаву? И почему Рэки так отреагировал на его заигрывания?       Постепенно нахлынувшие чувства стихли. Рэки почувствовал, как краска наконец отливает от лица, а затем сделал глубокий вдох, чтобы окончательно успокоиться. Это дало ему время подумать. Ланга никогда особо не флиртовал с Рэки — по крайней мере, не такими очевидными подкатами, а природный шарм Хасегавы Кян в расчёт не брал, — поэтому скейтер опешил от столь непривычного поведения парня.       Но зачем он так себя вёл? После того, как Рэки игнорировал его всё утро, после попытки расспросить... Может, он так пытался сменить тему и сбить Кяна с толку? Что ж, у него получилось.       Рэки стал сомневаться в том, что пытается сделать правильную вещь; задумываться, что, возможно, ему действительно стоит оставить всё как есть. Раз уж вселенная всеми силами пытается отговорить рыжего от этой затеи.       Самым трудным будет отпустить эти полу-видения, полу-воспоминания, что занимали все его мысли и не оставляли в покое. Ссора под дождём. Назойливые голоса в голове. Гонка с Адамом. И это давящее чувство, что Рэки тянет всех, кто сближается с ним, ко дну... Ланга. Его гонки, его мастерское владение скейтом, его талант и соответствующие ему амбиции. Кян стоял на пути всего этого.       Рэки сам не заметил, как вдруг заговорил вслух:       — А я ведь так и не посмотрел, как ты катаешься. Ну, там, на гонке. Я очень хотел...       Кян понимал, что ранее неофициально объявил Ланге бойкот, но не смог ничего поделать с нахлынувшим чувством вины за то, что доставляет одни неприятности.       — Прости, — Кян повернулся к Хасегаве, — из-за меня ты ушёл с турнира, так и не приняв в нём участие. Тебя, наверное, дисквалифицировали. — Слова дались тяжело, но Рэки чувствовал, что просто должен был их сказать. «Как много всего ты лишаешься из-за меня», — мысленно добавил он, но вслух не сказал.       — Это неважно, — Ланга безразлично пожал плечами — как ты можешь так непринуждённо себя вести, я же знаю, насколько дорог тебе скейтбординг — и уставился на карандаш, который до этого начал непроизвольно вертеть меж пальцев, и Рэки тоже поспешил отвести взгляд.       — Я же говорил, что всё равно не хотел участвовать, — продолжил сноубордист. — К тому же, прошлое такое обещание тебе я не сдержал, поэтому...       Ланга резко замолчал. Карандаш замер в его руке. Рэки мгновенно вскинул на парня взгляд. Хасегава был ещё бледнее обычного. Кян не смог сдержать ухмылки. «Попался!»       Хоть крупица информации, но это уже ощущалось победой. Рэки не понимал, о каком обещании идёт речь, но чувствовал, что это было чем-то важным для него (обещания ведь всегда ценны и важны, так?). В прочем, спросить подробнее возможности не представилось: прозвенел звонок, ученики возвращались в класс, да и обстановка не особо располагала к разговору.       Кяну было не до занятий. Он то и дело бросал внимательные взгляды на Лангу. Внешне Хасегава держался спокойно, но рыжий чувствовал, что тот нервничает, и укрепился в подозрении, что эта оговорка действительно скрывает за собой нечто важное, и реакция сноубордиста сдавала его с потрохами.       У Рэки словно второе дыхание открылось. Может, если он постарается ещё, то сможет узнать больше? Но как это сделать?       Ответ нашёлся сам собой. «Что ж, Ланга, будем играть по твоим правилам». План уже вырисовывался в голове Кяна. Хасегава не единственный, кто умеет вгонять в краску флиртом, и Рэки просто повысит ставки. Выражение «развязать язык» заиграло для юноши новыми красками. Если Кян соблазнит Лангу, чтобы разговорить его, то, может, никто не и пострадает. Это подсластит пилюлю... ведь так?       Попробовать в любом случае стоило. Кян дождался конца уроков, чтобы напроситься к Ланге на смену в DopeSketch, посидеть за компанию, тем самым объявляя некое перемирие между ними. Скейтер знал, что у Ланги просто не было причин отказать. И оказался прав: Хасегава действительно не стал отговаривать его и, кажется, даже обрадовался. «Надолго ли?» — с лёгким беспокойством подумал Кян, но быстро отогнал эту мысль.       Пока рабочий день шёл спокойно. Ланга исправно и прилежно выполнял свои обязанности сотрудника магазина, а Рэки пытался найти удачный момент для осуществления своего плана. Клиентов, к счастью, было мало, и по большей части парни валяли дурака, болтая и сводя на нет повисшее между ними ещё с утра напряжение. Вернее, Рэки болтал, а Ланга внимательно слушал его, — прямо как в старые добрые времена. Кян не мог не признать, что вновь общаться с Хасегавой было сродни чувству возвращения домой. Комфортно и спокойно, словно всё встало на свои места. До этого момента скейтер даже не подозревал, что ему так сильно этого не хватало.       Заметив, что ребята бездельничают, Ока отправил Хасегаву в подсобку за товаром. Рэки решил, что это был идеальный момент. Он окинул взглядом улицу через витрину, чтобы убедиться, что посетителей в ближайшее время не предвидится, и на цыпочках, словно какой-то преступник, проследовал в комнату для персонала вслед за Лангой. Возможно, то, что он собирался сделать, и было преступлением, подумалось рыжему, и прежняя уверенность дала слабину.       Хасегава не слышал, как Рэки вошёл в комнату. Он стоял к двери спиной и был слишком увлечён поиском нужной коробки. Кян на мгновение застыл в проёме: то ли любуясь хорошо сложенным, натренированным ещё со времён сноубординга телом своего парня, то ли готовясь отказаться от этой идеи вовсе.       Тем не менее, Рэки превозмог себя и, глубоко вздохнув, подошёл к канадцу, прижимаясь к нему со спины всем телом и осторожно, мягко проводя руками от его груди вниз, к животу. Даже через слой одежды, включавший в себя тонкую кофту и униформу сотрудника DopeSketch — именную розовую футболку, — Кян чувствовал тепло тела парня.       Обнимать, исследовать тело Хасегавы было до безумия приятно — ничего общего с колючим и холодным снегом, с которым Лангу так часто сравнивают. Нет, по ощущениям это было словно он обнимал рассветное солнце, мягкое и ласковое.       Рэки позволил этому приятному чувству полностью завладеть собой и, повинуясь слепому желанию, приподнялся на носках, чтобы оставить влажный поцелуй на изящной шее канадца. Тот вздрогнул, резко втягивая воздух и нервно сглатывая. Кяна приятно удивило, как не отступающий перед лицом опасности и вечно рискующий здоровьем в гонках Хасегава так открыто и уязвимо реагировал на малейшие проявления любви рыжего. Чувство подобной власти опьяняло.       Охотно идя на поводу у пламени чувств, Рэки одним движением развернул Лангу лицом к себе, одновременно прижимая спиной к стеллажу, и тут же поцеловал. Когда Хасегава охотно и с не меньшей страстью ответил на поцелуй, Кян мог ощутить, как остатки самоконтроля покидают его, помахав ручкой на прощание.       Целовался Ланга прекрасно — Рэки знал не понаслышке. Иногда нежно, мягко и аккуратно сминая то верхнюю, то нижнюю губу, нарочито медленно проводя языком по нёбу и языку Кяна, растягивая удовольствие и оставляя нетерпеливо желать большего; иногда — грубо и дерзко, кусая и оттягивая губы. Он всегда сопровождал поцелуи касаниями по всему телу рыжего скейтера: такими же ласковыми и по-грубому властными одновременно.       Подобный контраст всегда сводил Рэки с ума. Вот и сейчас он чувствовал, будто ещё чуть-чуть — и он расплавится в руках канадца. Он просунул колено между бёдер Хасегавы в надежде, что это поможет ему самому удержать равновесие и не рухнуть, и, желательно, окажет на Лангу такой же обезоруживающий эффект, как и его собственные поцелуи.       Кян мягко обхватил ладонями лицо Хасегавы и углубил поцелуй — контрольный выстрел, — но Хасегава в ответ просунул руки под толстовку рыжего и положил их ему на талию, прижимая ещё ближе, вплотную к себе, и Рэки понял, что его же выходка вышла ему боком, потому что от вновь нахлынувшей волны любви, теплоты, желания быть с этим человеком у него закружилась голова. Скейтер даже начал подозревать, а не водят ли тут за нос его.       Губы уже ощутимо припухли и болели (да и не только губы), но разрывать поцелуй не хотелось. Сердце стучало в бешеном ритме, а кожа горела в тех местах, где её касались руки любимого человека.       Кян не мог позволить Хасегаве вести в этой игре, и ему срочно нужно было взять контроль над собой и над ситуацией. Вопреки тому, что дверь в подсобку была не закрыта, и в любой момент, идя на громкие в тишине пустующего магазина звуки поцелуев, в комнату мог войти как минимум Ока, рыжий готов был зайти дальше.       Рэки отстранился, давая им обоим секунду передышки, и прежде чем Ланга смог запротестовать, моментально соскучившись по ощущению сладких губ на своих, скейтер подался вперёд, чтобы укусить, а затем и облизнуть канадца за мочку уха. По телу Кяна прошлась дрожь восторга и удовлетворения, когда Хасегава в ответ тяжело и рвано выдохнул. Рэки почувствовал, как и без того крепкая, собственническая хватка Ланги на его бёдрах усилилась, и сам не сдержал резкого вздоха. Прежде, чем Кян успел опомниться, Хасегава слегка наклонился и оставил горячий и влажный поцелуй на его шее, чуть ниже линии подбородка, и скейтер непроизвольно закинул голову назад, давая больше пространства для ласки. Блондин не преминул воспользоваться этой возможностью, чтобы проложить целую дорожку из влажных, обжигающих поцелуев на тонкой шее своего парня. Пока Ланга неторопливо, с усердием прилежного ученика, касался губами тёплой и загорелой кожи, Рэки непроизвольно крепче сжал в руке длинный светлый волос на его затылке, пытаясь удержать постепенно уплывающий разумом в реальности, и, не в силах более сдерживаться, простонал:       – Ч-чёрт... Ланга... А-а-ах... — в несколько рваных, тяжёлых вздохов пролепетал Кян, тяжело дыша. Если минуту назад от наслаждения у него подкосились только колени, то сейчас рыжий чувствовал, что дрожит всем телом. Ему всегда претила сама идея о том, чтобы вверять кому-то столько власти над собой, но перед Хасегавой он готов был преклоняться и позволить делать с собой всё, что только вздумается. Мысль о том, чтобы любить, нуждаться в ком-то настолько сильно и броситься в это чувство с головой, отчаянно и самозабвенно, одновременно пугала и манила. Но если это Ланга, то всё нормально. Если это Ланга, то он будет в порядке. Если это Ланга, он позволит ему делать с ним всё, что захочет.       На одно мгновение — одно очень долгое мгновение — Рэки почувствовал, что не хочет портить этот чудесный момент. Он почувствовал, что готов, если не отказаться, то хотя бы отложить свою затею с расспросом. Им было так хорошо, как он мог разрушить это? Ланга его любит — это ли не главное? Проводить время в его объятиях, тая от ласковых поцелуев, было так приятно, что он готов был провести так всю жизнь. Кян чувствовал, что его любят, и терять это чувство он не хотел.       Но Рэки понимал, что тем самым просто откладывает неизбежное. Если он не выяснит всё сейчас, если сдастся слишком рано, то и в будущем он так и будет идти на попятную, пока вовсе не перестанет пытаться. Но так нельзя. Он не может прятаться или сбежать сейчас. Он хочет знать — нет, ему нужно знать, — и если Хасегава действительно его любит, он расскажет ему всё, что знает.       Рэки собрал остатки воли в кулак, и пока чары Хасегавы полностью не лишили его речи и контроля над собой, обратился к парню. Кян старался не допустить того, чтобы напряжение, которое в миг нахлынуло на него волной, сказалось на его тоне и вызвало подозрение у Ланги. Или нужно было постараться провернуть всё так, чтобы блондин хотя бы списал его на сладостное возбуждение, как и бешено колотящееся сердце рыжего.       — Если мы не остановимся, я рискую снова потерять память: от удовольствия, — с явным придыханием и паузами пробормотал Кян, чувствуя, как желудок неприятно скрутило от волнения. — Как насчёт того, чтобы ты помог мне разобраться с теми воспоминаниями, что уже имеются, прежде чем я и их забуду.       Ланга, продолжавший до этого покрывать шею Кяна поцелуями, тут же замер и несколько томительных секунд так и стоял, склонив голову и обдавая смуглую кожу парня горячим и прерывистым дыханием. Рэки хотел верить, что Хасегава увлёкся их плотскими утехами и всего-навсего не расслышал его, ведь в таком случае у скейтера ещё был шанс повернуть время вспять, притвориться, что ничего не было, или хотя бы перевести всё в шутку, — избежать возможной ссоры. Но нет, по реакции Ланги было видно, что он всё прекрасно слышал и теперь складывал паззл воедино. Одна секунда, вторая... Хасегава молчал, даже не поднимая взгляда на Кяна, и Рэки чувствовал, что из-за повисшего напряжения ему становится трудно дышать. В ушах звенело. Рыжий пытался сохранять внешнюю невозмутимость, но всё же непроизвольно нервно сглотнул.       Наконец Ланга поднял голову и посмотрел на Рэки. От вида канадца у того упало сердце. Хасегава постепенно спускался с небес на землю, и его затуманенный ещё недавними любовными ласками взгляд постепенно прояснялся. Ланга всё ещё держал Рэки за талию, и тот почувствовал, как руки Хасегавы начали дрожать. «Чёрт, чёрт, чёрт...» — судорожно думал рыжий скейтер. Вынужденная мера или нет, ему всё равно было невероятно жалко Хасегаву и стыдно перед ним. Он не заслужил такой подлости от своего партнёра. Но заслужил ли сам Рэки то, что с ним происходит?       Кян наблюдал, как дыхание Хасегавы за несколько секунд стало частым и поверхностным. В глазах цвета чистого летнего неба теперь плескалось море боли с дрейфующей кромкой холодного льда. Затем Ланга оттолкнул Рэки — не настолько сильно, чтобы тот упал, но достаточно, чтобы создать между ними дистанцию, заставив отступить назад, — и скейтер почувствовал, как у него в груди что-то надломилось. Ланга, его любимый человек, не хотел даже касаться Рэки. Он настолько сильно опротивел ему. Кян почувствовал, как к горлу подступил ком.       На Хасегаву было тяжело смотреть. Его прекрасное лицо выражало искренние растерянность и испуг, обиду и разочарование. Но Кян видел и нечто большее. Юноша будто мысленно кричал: «Предатель! Предатель, предатель...». Или это собственные мысли эхом отдавались в голове скейтера.       Прежде, чем Рэки успел что-то сказать или сделать, Ланга пулей вылетел из подсобки. Кян не стал его останавливать. Не погнался за ним. Он не хотел ещё больше давить на человека, которого только что очень сильно расстроил. Рэки смутно услышал, как хлопнула дверь в служебный туалет, и с этим резким звуком в душе скейтера будто прорвало плотину чувств, которые он так тщательно сдерживал. Кян осел на пол и прикрыл лицо руками, крепко зажмурив глаза, чтобы не давать волю подступившим слезам. Он сделал один глубокий вдох, другой, третий... Впадать в истерику смысла не было: что сделано — то сделано, и ничего нельзя было уже изменить. Хотя так хотелось дать волю слезам, сломать что-нибудь, выпустить все те отчаяние и злость, что переполняли его, будто отдавались в каждой клеточке, норовя разорвать изнутри.       Отдышавшись, Кян поднялся на ноги и наконец проследовал к служебному туалету, где заперся Ланга. Прошло порядком уже несколько минут, и Рэки решил, что первичный шок у парня уже спал. Рыжий остановился у двери, не решаясь постучать в неё. Какое-то время он прокручивал в голове события этого дня и думал, как они пришли к тому, что имеют сейчас. «М-да уж. Вот мы и здесь. Разделены не только дверью в толчок, но и незримой пропастью». Кян аккуратно и немного неловко постучал в дверь.       — Всё в порядке? — виновато и обеспокоенно спросил скейтер.       — Да, — раздалось ему резкое в ответ, да так, что Кян на мгновение опешил. Ланга только что огрызнулся на него? Что ж, обидно. Но, наверное, он действительно заслужил. Рэки тяжело и устало вздохнул.       — Хорошо. Как скажешь, — Кян выждал паузу. — Ты это... прости меня. — Не дожидаясь ответа, юноша ушёл в главный зал и сел за стойку с кассой. На столе лежал Скетчи, сладко дремля, и когда Рэки по старой привычке провёл ладонью по спине зверька, поглаживая, тот укусил его за палец — тоже по старой привычке. Но Кян абсолютно не чувствовал боли. Он вперил пустой взгляд перед собой, полностью уйдя в мрачные мысли.       Рэки был абсолютно потерян. Он уже не был уверен в том, что чувствовал. К грусти, страху перед прошлым и вине перед Лангой добавилась жгучая обида, которая стремительно переросла в самую настоящую злость. Сколько можно изворачиваться, чтобы узнать что-то, что принадлежит непосредственно ему, и получать в ответ игнор? Разве он не пытался вспомнить сам? Пытался. Разве он не просил помощи, когда понял, что ничего не выходит? Не один раз. Неужели его усилий недостаточно? Что же ещё ему остаётся делать? Почему он должен бороться за что-то, на что имеет полное право?       Это было так несправедливо, и Рэки от отчаяния стиснул зубы. Почему его воспоминаниями распоряжаются другие люди? Почему решают, что он может вспомнить, а что нет?       Эта ситуация начинала действительно выводить Кяна из себя, и когда Ланга наконец вышел из уборной в основное помещение магазина, Рэки лишь ещё больше нахмурился и ничего не сказал, даже не бросил взгляда на своего парня. Он уже не чувствовал, что должен за что-то извиняться.       Хасегава тоже не спешил начинать разговор, и Кян с трудом сдерживался от того, чтобы раздражённо и горько хмыкнуть. Хотя, справедливости ради, он и не мог представить себе другой реакции Ланги: сноубордист был не из тех, кто закатывает скандал и повышает голос на близких в момент ссоры (но, видимо, Рэки был, судя по его воспоминаниям).       Если Ока и заметил повисшее между парнями напряжение, то тактично молчал. Из-за тёмных туч казалось, что на улице поздний вечер. Очевидно, надвигалась гроза, и пока не полил дождь, менеджер разрешил ребятам уйти домой пораньше.       Ока строго наказал Ланге проводить Рэки до дома, и Кян напрягся. Он не знал, как вести себя дальше наедине с юношей, хоть и ломал над этим голову последний час. Дать им обоим время остыть? Открыто вступить в конфликт с Хасегавой и потребовать правды?       Кян не хотел портить то, что между ними было, но и терпение его достигло своего предела. «Последний шанс, — твёрдо решил про себя скейтер. — Я дам этому последний шанс».       Перед самым выходом, под недоумённый взгляд Ланги, Рэки зашёл в туалет. Он достал из рюкзака пачку с обезболивающим и заглотил сразу три таблетки, запив их водой из-под крана. Когда Кян вышел из комнаты, Хасегава уже стоял у двери, держа ладонь на рукоятке, готовый выйти наружу под дождь. Рэки чувствовал на себе взгляд сноубордиста, но не смел поднять на него свой. Он хмуро попрощался с Окой и позволил Ланге вежливо открыть перед собой дверь на улицу, не удостоив его никакой благодарности.       Дождь уже начал накрапывать, едва заметными каплями оседая на одежде и вещах. К радости или к несчастью, на случай, если пойдёт ливень, зонт никто из парней не взял. Да и смогли бы они идти под ним вместе, рука об руку? Раньше Рэки с удовольствием использовал бы это как предлог лишний раз коснуться Хасегавы, но сейчас ему казалось, что от легчайшего прикосновения Сноу он просто-напросто разобьётся.       Кян ощутимо ускорился. Он не хотел, чтобы Ланга попал под дождь и простудился, а ведь тому нужно проводить Рэки перед тем, как вернуться домой самому. Сам Кян постепенно усиливающегося дождя как будто и не чувствовал и на данный момент злился абсолютно на весь мир. Всё его тело тряслось и горело. Удивительно, что капли не высыхали, обращаясь в тонкие и едва различимые струйки пара, едва коснувшись его кожи. Хотелось накричать на Лангу, велеть тому оставить его одного и отправить сразу домой — жаль, на скейт не встанешь из-за непогоды, — но ведь Хасегава, чёрт бы с ним, воспитанный и ни за что рыжего не оставит. «Тоже мне, порядочный... А как поговорить — так мы сразу прячемся», — раздосадованно думал про себя Кян, скрипя зубами. Ланга, хоть наверняка и видел прескверное настроение парня, не отставал от него, и как бы рыжий не ускорялся, молча следовал за ним по пятам.       Это изрядно действовало Рэки на нервы. Ланга знал, о чём Кян хотел поговорить, но пресекал все попытки, и — раз ты не хочешь объясниться, зачем преследуешь? Скейтер чувствовал, как злость разгорается в нём всё с большей и большей силой.       Внезапно Ланга заговорил:       — Рэки, мне жаль, я...       Но Кян, как будто по щелчку, в то же мгновение сорвался:       — Почему ты не хочешь поговорить о том, что случилось со мной и с нами? Тогда, перед тем, как я потерял память, при обстоятельствах, о которых ты тоже отказываешься говорить, — перебив Лангу, он резко остановился и развернулся к тому всем телом.       Слова потоком лились из уст Рэки, и он не смог бы себя остановить даже если бы захотел. Каждое слово — словно сброшенная бомба: нельзя поймать её и обезвредить до того, как она коснётся земли и взорвётся, неизбежно разрушая всё вокруг.       Он собрал в мыслях всё, что знал, воедино, по крупицам, словно паззл, и выдал Ланге. Начиная тем, что помнил о вечере аварии со слов окружающих, и вплоть до собственных воспоминаний об их ссоре. И пусть Рэки сам себе в этом никогда не признался бы, но на душе его стало самую малость легче, когда он наконец-то позволил себе высказать всё, что накопилось на душе, не сдерживаясь.       — Да, знаю, официальная версия — несчастный случай. — Кян непроизвольно вспомн разговор на одной из дежурных встреч с лечащим врачом, при которой присутствовал сотрудник полиции. Ни водитель, ни пострадавший обвинения выдвигать не собирались. — Не удержался на доске в дождь на опасном участке дороги, попал под машину, не повезло, с кем не бывает, — хорошо, допустим. Но я чувствую, что за этим стоит нечто большее.       Чем больше распалялся Рэки, тем тише и несчастнее становился Ланга. Плечи его поникли, и сам он словно становился всё меньше и меньше с каждым словом рыжего. Но Кян не собирался отступать. Он решил, что настало время признаться Ланге в том, что к нему вернулась часть воспоминаний:       — Даже если всё действительно так, я знаю, что незадолго до всей этой чертовщины я... отдалился от вас всех. Особенно от тебя. Игнорировал. Забросил скейт. Это ведь всё как-то связано, да? Мы с тобой… мы с тобой поссорились, так ведь?       Хасегава непроизвольно поджал губы и свёл брови, словно был готов заплакать, но удивлённым он не казался. Видимо, Ланга догадывался, что Рэки уже что-то вспомнил, хоть и не много. Затем Кян понял, что оказался прав — и насчёт того, что он когда-то недавно закрылся в себе, и насчёт того, что они с Лангой действительно поссорились незадолго до аварии. У рыжего внезапно закружилась голова, а живот скрутило. Казалось, ещё никогда в жизни он не был так несчастлив от того, что оказался прав. К горлу подступил ком, глаза наполнились предательскими слезами, и голос юноши неизбежно надломился.       —Ланга, — говорить было тяжело, подступившие рыдания словно душили скейтера, но он продолжил, — что бы со мной не случилось в той жизни, я хочу знать, хочу знать всё, и я надеялся, что ты мне в этом поможешь. Ты ведь мне обещал.       Рэки вспомнил их первую встречу после аварии. Ланга был единственным, кого Кян помнил — пускай это было лишь его имя, — и его с самого начала тянуло к нему, словно между ними была особая связь. Рэки тогда так хотел увидеть Хасегаву и так боялся встречи с ним; боялся, что без воспоминаний окажется не нужен канадцу, и тот отвернётся от него. Но Ланга не оставил его. Он был рад видеть его, он волновался, и он пообещал, что будет рядом, что они пройдут через это вместе, что вернут воспоминания. Неужели это ничего для него не значило? От этой мысли злость вспыхнула с новой силой.       — Всё... не так просто, Рэки, я... Мне действительно тяжело и страшно говорить об этом, — впервые подал голос Ланга в попытке оправдаться.       Кян всплеснул руками и горько усмехнулся:       — Да?! А знаешь, что ещё тяжело и страшно? Жить без чёртовой памяти! — Рэки со злым прищуром посмотрел на Лангу. Он сейчас серьёзно сравнивает их ситуации?       Кян видел, что его фраза пристыдила Хасегаву, но молчал тот недолго.       — Я делал это для тебя. И для себя тоже... — ответил Ланга, и прежде чем Кян успел спросить, что это значит, он продолжил. — Рэки, это может тебя очень сильно ранить, и я не хочу, чтобы тебе было больно. Не тогда, когда у меня нет твоего слова, что ты позволишь мне быть с тобой рядом в этот трудный момент и помочь пережить всё, что вспомнишь. Не оттолкнёшь меня. Не возненавидишь. Ни меня, ни себя.       Дыхания не хватало, но юноша боялся делать паузу и говорил всё быстрее:       — Это ведь будет тяжело для тебя, все эти чувства, эмоции, воспоминания, они нахлынут разом, и если бы ты мог подождать ещё чуточку, если бы мы оба успокоились, то мы бы всё обсудили...       Кян не стал его дальше слушать. Он, снова всплеснув руками, развернулся и опять пошёл прочь, оставляя Хасегаву позади. Рыжего трясло — то ли от злости, то ли от обиды, — и он настолько сильно хотел убраться отсюда, что сам не понял, как ускорил шаг. Но Ланга не был намерен просто отпускать его и упрямо двинулся вслед, не отставая.       — Ланга, пойми, для меня это очень важно. Что бы меня ни ждало в прошлом, что бы мне не предстояло узнать, я готов. Мне нужно это, — продолжил Кян, понимая, что от Ланги ему не отвязаться. — Поэтому я просто не понимаю, почему ты держишь всё в секрете от меня. Неужели я не заслуживаю знать?       — Конечно заслуживаешь, больше всех! Давай мы успокоимся и всё обсудим... — попросил Хасегава.       — Когда? — Рэки резко остановился, развернулся и в два шага оказался лицом к лицу с Лангой. Но тот ничего не ответил, лишь снова попробовал взять Кяна за руку, которую тот опять с раздражением выдернул. Ему нужны конкретные ответы на конкретные вопросы; он не позволит успокоить себя нежными касаниями — ведь они точно на нём сработают — и замять разговор. — Я уже устал от твоих отговорок. Устал от этой неизвестности. Устал жить, не понимая, кто я. Части меня словно нет, ты понимаешь?       И он надеялся, что Ланга его понимает. Он ведь... он ведь был его лучшим другом, ещё до того, как стать его партнёром, был поддержкой, родственной душой, был всем. Безусловно, в действительности мы никогда в полной мере не можем понять и прочувствовать то, что испытывает другой человек, как бы тесно мы не были связаны. Но если человек, которого ты считал самым близким, не может хотя бы представить то, что ты чувствовать, что творится в твоей голове и душе, даже когда ты проговариваешь для него свои чувства вслух, это ли не главное несчастье? Есть ли тогда надежда в этом мире?       — Рэки, прошу тебя, пошли домой, — прямо взмолился Ланга. И если бы Рэки не был так зол и опечален, он бы услышал тревогу и отчаянную мольбу в голосе парня; он бы заметил слёзы, скопившиеся в уголках любимых глаз. Возможно, если бы он не чувствовал, что мир глух к его собственным страданиями, он бы не игнорировал страдания других.       Не совершенен человек. Чувства — его главный изъян и благословение. И когда они особенно сильны, не поддаться им практически невозможно.       «Рэки, я делал это для тебя», «Рэки, я понимаю, что ты чувствуешь», «Рэки, давай успокоимся и обо всём поговорим» — назойливым шумом звенели в голове Кяна обрывки разговоров с Хасегавой. «Я пытался, Ланга, пытался поговорить с тобой, пытался дать возможность объясниться, просил помощи. Я устал, я так устал, Ланга, пожалуйста, уйди и оставь меня в покое», — мысленно вторил им в ответ Рэки.       Кян был более не в силах сдерживаться. Слёзы застилали глаза, и он стремительно направился вперёд, не разбирая дороги. Он хотел убраться, уйти, уйти куда угодно, лишь бы подальше отсюда. Оставляя позади Лангу, а вместе с ним, возможно, и свой единственный шанс вернуть прежнюю жизнь.       Сердце ныло. Казалось, в нём не было ничего, кроме печали и злости — на себя, на Лангу, на весь мир. Если гнев — яд, отравляющий душу, то сейчас Кяну казалось, что он тёк по его венам вместо крови, разрушая юношу изнутри. Рэки чувствовал, словно его тело горело, и в его затуманенном эмоциями рассудке промелькнула едва уловимая и до ужаса глупая мысль о том, что, если бы не холодный дождь, остужавший его разгорячённую кожу, скейтер просто бы разорвался от переполнявших его подростковое, уязвимое сердце эмоций.       Дождь — нет, уже даже не дождь, а ливень (когда он успел усилиться?) — всё не прекращался, он лил и лил, лил и лил, и Кян подумал, как было бы хорошо, если он смыл его с лица земли. Скейтер ничего не видел; перед глазами всё расплывалось, превращаясь в одно большое тёмное нечто, в ту пустоту, что мучила Кяна в кошмарах, и в этот раз он смело доверился ей, сделал шаг навстречу, позволяя утянуть себя в мрачные пучины, в надежде обрести покой от мыслей и чувств хотя бы там.       Плотная тьма, непроглядная тьма, притягательная тьма, спасительная тьма... Она внезапно была развеяна яркой вспышкой света.       Тот шаг, что Рэки сделал навстречу манящей темноте, призванной лишить скейтера всех чувств и дать убежище его беспокойной душе, укрыть в безразличном и потому дружелюбном небытие, в реальности же оказался шагом на проезжую часть. А магическая и непонятно откуда взявшаяся вспышка — свет от фар машины. Кян вышел на дорогу, но осознал это слишком поздно, когда машина на полной скорости уже стремительно приближалась к нему.       Свет до боли слепил глаза, но Рэки не мог отвести взгляд. Всё тело юноши сковал страх, и скейтер не мог пошевелиться. Он мог просто в немом ужасе смотреть, как автомобиль приближается к нему, не способный что-либо предпринять.       «Неужели это то, как я умру? — не без доли сарказма подумал Кян, и если бы мышцы лица повиновались ему, он бы определённо усмехнулся иронии судьбы. — Что ж, вселенная не добилась моей смерти в прошлый раз и, видимо, всё же пришла забрать своё».       В глубине души Рэки понимал, что не успеет среагировать, не успеет отскочить и избежать столкновения: тело его не слушалось. Был шанс, что водитель успеет среагировать и развернуть машину, но Кян выскочил на дорогу слишком неожиданно и слишком близко к повороту, и авария была неизбежна.       «Может, оно и к лучшему?» — подумалось Рэки. Видимо, его желание исчезнуть всё же исполнится. «Кажется, я приношу людям одни проблемы... Всем станет легче жить, если я умру».       Рыжий понимал, что это было несправедливо по отношению к тем людям, что будут оплакивать его. Но будут ли они горевать по нему или по Рэки из прошлого? Мать, сёстры, друзья. Ланга. Ланга... Ему придётся увидеть всё это своими глазами. Бедный юноша стал свидетелем первой аварии, а теперь увидит, как судьба завершит начатое... Да, Рэки действительно приносил ему одни лишь неприятности.       Кажется, прямо сейчас жизнь должна была пронестись у него перед глазами. По крайней мере, люди говорят, что так происходит, когда висишь на волосок от смерти. Но Кян видел лишь ослепляющий свет фар, ведь — как иронично — даже вспоминать ему было нечего.       Вот так он и умрёт, глупо и бессмысленно. И Рэки решил, что вроде бы даже не жалеет о таком исходе, не боится смерти. Напоследок хотелось лишь обнять Лангу; сказать ему, чтобы не винил себя; поблагодарить за время, проведённое вместе, за терпение и заботу; признаться наконец в любви. Просить найти его в следующей жизни.       Но Хасегава стоял где-то за его спиной, наверняка тоже парализованный от страха, и Кян даже не мог посмотреть на него в последний раз. На свою прекрасную и недостижимую мечту, всегда волшебную, как снег на Окинаве, и такую же изящно неуловимую...       «Нет». Тёплые слёзы полились из карих глаз, смешиваясь с холодными каплями дождя, стекавшими по лицу. «Я не хочу умирать».       Но было уже поздно. От машины Кяна отделяло чуть более полуметра — жалкая дистанция, преодолимая в считанные секунды. Свет от фар становился всё ярче и всё ближе. Так вот он какой, свет в конце тоннеля... Рэки выдохнул из лёгких весь воздух, готовясь к удару.       Внезапно что-то сильно сжало шею, до боли натирая кожу, и Кян почувствовал, как его тянет назад. Острая боль пронзила его тело в районе груди и рёбер, но уже через секунду прошла. Рэки не удержал равновесие и осел на землю, царапая ладони о мокрый асфальт и больно ударяясь задом при приземлении. В глазах потемнело, сердце бешено стучало в груди; юноша судорожно глотал ртом воздух в попытках отдышаться, но грудь словно сдавило... Он что, жив? Но почему? Он же только что точно выскочил на дорогу, и там совершенно определённо была машина, и ехала она прямо на него; он даже боль в груди почувствовал, когда она сбила его, разве нет? Разве он только что не попал в аварию? Не могло ведь это ему привидеться?       «Давай, так и скажи, что хочешь нарушить данное тобой слово» ... «Адам крутой скейтер и отличный соперник» ... «Я боюсь до усрачки. Какой в этом кайф, Ланга? Не понимаю я тебя!» ... «Рэки, остановись, прошу тебя! Ты можешь покалечиться» ...       Кян слышал эти обрывки разговора смутно и отдалённо, словно голоса доносились до него сквозь толщу воды, и он даже не сразу признал в них свой голос и голос Ланги. Несколько мгновений Рэки не мог понять, откуда он знал и помнил эти фразы — что-то подсказывало, что они не были плодом его воображения, — и на задворках сознания что-то зашевелилось, дразня, но не раскрывая себя, как забытое слово, вертящееся на языке. И тут Рэки вспомнил.       Вечер их ссоры. Они разругались из-за того, что Хасегава хотел участвовать в гонке с Адамом — тем самым матадором, что калечит своих соперников и что так сильно впечатлил Сноу — хоть и обещал не лезть на рожон, а Рэки слишком переживал за него. Но было нечто ещё. Кян на самом деле в первую очередь был зол на себя — за то, что не ровня своим друзьям, что ему нечего противопоставить их таланту, что он плетётся позади, как самый последний неудачник, пока они покоряют всё новые вершины. Все были лучше него. И Рэки просто не мог достичь их уровня, сколько бы усилий не приложил.       Он снова видит ту часть ссоры, что уже приходила к нему воспоминанием в видении, когда Ланга хватает его за руку, а Рэки вырывается, встаёт на скейт и уносится прочь. Но на этот раз всё не закончилось, и Кян, как во сне, смотрел на то, что произошло дальше: вот Хасегава тоже встаёт на доску и бросается в погоню, попутно стараясь вразумить товарища; вот Рэки прыгает на перила лестницы и, едва не навернувшись с них, спускается вниз, оставляя Лангу наверху беспомощно смотреть ему вслед, потому что канадец не рискнул провернуть то же самое; вот Рэки оступается и, не успев вернуть равновесие, вылетает на проезжую часть; вот его тело пронзает уже знакомая боль, когда машина, которую он не заметил на повороте, сбивает его. В это мгновение, в реальности, уже зажившие ушибы парня вновь заныли, как напоминание о той ночи.       Затем Кян будто со стороны видит, как после удара об капот автомобиля его тело отлетает на несколько метров, по инерции перевернувшись несколько раз, получая кучу ссадин и ушибов, пока не ударяется о мокрый и грязный асфальт в последний раз и не остаётся обессиленно лежать на нём. Видимо, именно в этот момент Рэки знатно приложился головой (заработав то сотрясение) и потерял сознание, потому что на этом воспоминание заканчивается. Последнее, что слышал тот Кян, прежде чем отключиться, — испуганный и отчаянный крик Хасегавы, зовущий его по имени.       Рэки требуется несколько секунд, чтобы в полной мере осознать, что он только что вспомнил. Юноша пребывал, мягко говоря, в шоке, но увиденное имело смысл. Так вот что произошло в вечер аварии! Вот одна из тех вещей, что Хасегава боялся с ним обсуждать.       Сомнений нет — то было самое что ни есть истинное воспоминание. Но боль, что рыжий почувствовал, едва не попав сейчас под колёса машины, видимо, была лишь фантомной, подарок с той ночи, и Рэки вновь почувствовал её, потому что тело вспомнило тот опыт. Только в этот раз всё обошлось.       Кян неосознанно потёр раздражённую и саднящую кожу на шее. Гладкая, влажная от дождевой воды, по-прежнему чувствительная, а под ней с лёгкостью прощупывался бешено стучащий пульс. Рэки был в целости и сохранности. Он был жив. Нет, ему спасли жизнь. Ланга!       Нужно было убедиться, что с Хасегавой всё в порядке, но прежде чем Кян успел опомниться, сдвинуться с места или хотя бы найти юношу взглядом, голова взорвалась вспышкой боли. Кажется, она никогда ещё не была такой сильной. Рэки уткнулся лбом в колени, зажмурив глаза. По ощущениям будто мозг проткнули сотней раскалённых игл и выкрутили чувствительность клеток на максимум — так невыносимо больно это было. Кян, того не осознавая, раскрыл рот, готовый кричать, но с губ его сорвались только рваные вздохи и хриплые стоны. Казалось, ещё немного — и мозг взорвётся, превращая содержимое черепной коробки в кровавое месиво.       Рэки уже готов был отключиться и укрыться от боли в спасительном плену бессознательности, как вдруг сотни тысяч — нет, миллионы — картинок разом заполнили его разум.       Воспоминания. Они вернулись.       Воспоминания проигрывались в голове Кяна, словно кинолента. Где-то ускоряясь, где-то замедляясь, но неизменно воспроизводя всю его жизнь, от раннего сознательного возраста и по сей день. Каждое из видений было слегка размытым, но чем свежее было воспоминание, тем чётче и ярче оно выглядело.       Вот ему четыре года, и он только пошёл в детский сад. Но даже среди таких же любопытных и шаловливых маленьких детей, как он сам, Рэки продолжал выделяться. Сначала ребята часто дразнили его, называя Ёкаем за слишком яркий цвет волос, а воспитатели едва успевали следить за ним, потому что мальчик был слишком энергичен даже для своего возраста.       Безусловно, спустя некоторое время отношения Кяна с другими детьми наладились: они вместе играли, учились и подшучивали над воспитателями, — но мальчик столкнулся с ещё одной проблемой. Маленький Рэки понял, что общается дружелюбно со всеми, но близко — ни с кем. У него не было друга, которого он бы мог назвать лучшим, и мальчику было грустно от этого. Когда Кян поделился с матерью своим страхом навсегда остаться одному, Масаэ мягким касанием подушечек пальцев стёрла слёзы с детского лица, крепко обняла сына, чмокнув перед этим в лоб, и пообещала, что когда-нибудь он найдёт настоящих друзей. Тех людей, которые примут его и разделят его интересы, которые будут заботиться о нём и дорожить их дружбой, какими бы разными они ни были; и даже среди этих людей найдётся ещё один — особенный — человек, который будет ближе остальных, а потому ценнее, и этот человек будет всецело предан Рэки, как и Рэки доверит всего себя ему. Будут у них одни мечты и стремления на двоих, все невзгоды и страхи — тоже на двоих. Они будут понимать друг друга с полуслова, а иногда и без слов вовсе, и тонко чувствовать любые колебания души. И неважно, как далеко забросит их судьба и сколько времени пройдёт, они будут занимать особое место в сердцах друг друга и связь — их особая связь — будет нерушима.       Тогда маленький Кян не совсем смог представить себе то, о чём говорила мама, и существование настолько родственной ему души больше походило на сказку, а то и сладкую ложь, но она отозвалась нежным трепетом в сердце доверчивого и ласкового Рэки, который с готовностью в неё поверил, и подарила ему надежду.       Совсем скоро родилась Коёми, и Рэки, стоя в больничной послеродовой палате, не мог перестать плакать, держа сестричку на руках. Совсем крохотная, она ещё даже не открывала глаза, лишь забавно приоткрывала маленький ротик, пуская слюни и улюлюкая, да периодически дрыгала ножками. Тогда маленький Кян, с несвойственной для его непоседливого и громкого характера бережностью, прижал малышку к себе, шёпотом приговаривая, что не даст её никому в обиду.       А вот ему пять лет, и они с отцом проводят вечер вдвоём, гуляя на летнем фестивале. Масаэ Кян осталась дома приглядывать за маленькой Коёми, а потому мужская половина семейства Кян была предоставлена самой себе. Подобное случалось редко: отец почти не уделял время сыну, и Рэки ценил каждый такой день и радовался ему, как празднику. Лицо мужчины размыто: Кян плохо помнил своего отца, — но он помнил то тёплое чувство радости, что вызывало в нём внимание со стороны родителя. В тот день на фестивале отец выиграл в водном тире для маленького Рэки большого плюшевого медведя (который через пару недель пал жертвой важного научного эксперимента мальчика). Игрушка была больше его самого, и Кян, едва удерживая мишку своими крохотными ручками, гордо шёл подле мужчины с широкой улыбкой на лице. Затем они купили по мороженому и поднялись к храму, чтобы посмотреть на шоу фейерверков. Яркие разноцветные огни со свистом и грохотом озаряли ночное небо, и маленький Рэки заворожённо глядел на них, не в силах оторвать взгляда, пока отец не поднял его на руки и не посадил к себе на шею. Придерживаемый за ножки сильными отцовскими руками, Кян вытянул руки вверх; ему казалось, он был так высоко, а огни и звезды были так близко к нему, что стоит дотянуться — и он коснётся их.       А вот Рэки уже шесть лет, и он в очередной раз разбужен криками, доносящимися с кухни: родители снова ругались. Поначалу подобное было редкостью, затем ссоры постепенно участились, пока не стали чуть ли не каждодневным вечерним ритуалом. Кян уже даже не ходил проверять, что происходит, — не хотел попасться отцу под горячую руку, — и больше не вслушивался в ругань — взрослые на то и взрослые, что не поймёшь, чего они между собой не поделили. Вместо этого он сразу шёл в комнату к Коёми. Девочка в такие моменты всегда сидела в кровати, накрывшись одеялом с головой и тихо дрожа, и лишь когда старший брат залезал к ней в постель, она доверчиво прижималась к нему и со временем немного успокаивалась.       Рэки и самому страшно было — до чёртиков, — и он позволил бы страху взять вверх, если бы не пообещал самому себе защищать сестру. Готовый сам при каждом особо громком крике вздрогнуть и заплакать, он делал всё, чтобы казаться сильным в глазах Коёми. Он тепло улыбался девочке, а когда родители начинали бить посуду, закрывал той уши, хотя у самого сердце было готово выпрыгнуть из груди.       Обычно всё заканчивалось тем, что отец уходил из дома, громко хлопнув дверью, а спустя несколько минут в комнату к детям заглядывала заплаканная Масаэ. То и дело всхлипывая, она едва заметно дрожащей рукой гладила ребят по голове, тихо приговаривая, что всё хорошо, и измученно, но как всегда нежно улыбалась им. И Рэки улыбался ей в ответ. Кян не понимал, что никто и не ждёт от него — ребёнка — быть сильным; никто не объяснил ему, что быть напуганным и давать волю эмоциям — нормально. Мальчик просто решил, что так будет правильно. Он уже чувствовал, что забота о семье в какой-то момент ляжет на него, и подготавливал себя к этому с ранних лет. Так и произошло. Через несколько месяцев постоянных ссор и ругани отец хлопнул дверью в последний раз, и Рэки его больше не видел. Лишь стабильно выплачиваемые алименты свидетельствовали о том, что мужчина не спился и не помер.       К тому времени Рэки уже пошёл в начальную школу. С учёбой у мальчика сразу не заладилось: он не мог долго заниматься или просто сидеть на месте и был слишком активным. Чтобы направить излишнюю энергию сына в нужное русло, Масаэ предложила Рэки заниматься внеурочной деятельностью. Кян испробовал несколько кружков и секций. У него хорошо получалось рисовать и мастерить, но этого было недостаточно, чтобы обуздать его неиссякаемую энергию. Тогда Рэки попробовал спорт: ходил в секцию лёгкой атлетики, волейбола, даже плавания, — но ничто не могло вдохновить и увлечь его достаточно сильно, и спустя какое-то время Кян полностью терял всякий интерес к тому, чем занимался.       Так продолжалось до тех пор, пока Рэки не познакомился со скейтбордом, который впоследствии и стал его неизменной и главной страстью в жизни. Вернее, перед этим ему пришлось познакомиться с Ацуми*, который и привёл его в захватывающий мир скейтбординга. (прим. авт. – имя придумано автором и с каноном не согласовано (ибо в каноне этого друга детства Кяна ни разу не называли))       Кян встретил Ацуми на первом году обучения в средней школе. Когда Рэки выходил из здания во внешний двор, его внезапно сбили с ног. Прежде, чем Кян успел что-либо осознать, он уже валялся на земле, форма испачкалась в пыли, а в ладонь впились мелкие камни. Вдобавок ко всему, приподнявшись, Рэки обнаружил, что сверху на него навалился такой же несуразный подросток, как и он сам; с русыми волосами и забавной длинной чёлкой, закрывавшей глаза мальчика.       — П-прости! — извинился мальчик, слезая с Кяна. Тот наконец смог принять сидячее положение и теперь недовольно протирал ушибленный зад. — Я ещё только учусь кататься! Встать на доску-то встал, а тормозить пока не умею.       Сбивший Кяна с ног паренёк неловко улыбнулся и смущённо почесал затылок. «"Учусь кататься"? "Встал на доску"? О чём он говорит?» — недоумевал Рэки. Затем он оглянулся и понял, что имел ввиду юноша.       В нескольких шагах от них лежал скейтборд. Ещё совсем новенький, почти не поцарапанный, даже краска ещё нигде не стёрлась. Рэки как заворожённый разглядывал чудо-предмет. Яркий, незамысловатый, в какой-то степени даже банальный рисунок — языки пламени — привлекал внимание; солнечные блики переливались на траках; колёса ещё крутились после недавнего падения.       Глаза Кяна непроизвольно расширились, а сердце забилось быстрее в предвкушении. «Вот оно, — думал Рэки с постепенно нарастающим чувством восторга. — Вот чем я хочу заниматься». Позже Кян будет шутить, что это была любовь с первого взгляда, но всё действительно выглядело именно так. Рэки сразу понял, что нашёл своё призвание.       — Классная доска, — немного хрипло пробормотал Кян себе под нос; в горле как будто пересохло. Он не собирался говорить этого вслух, слова сами слетели с языка, но юный незадавшийся скейтер его услышал.       — Правда? — воодушевлённо воскликнули ему в ответ. Рэки наконец обратил внимание на собеседника. Мальчишка всё ещё улыбался, но теперь уже не неловко и натянуто, а искренне и приятно. — Хочешь прокатиться?       — А можно? — удивился Кян. Он боялся ненароком сломать чужой скейт, но всем сердцем надеялся, что ему разрешат прокатиться на нём хотя бы разок.       Незнакомый мальчик поднялся с земли, отряхнул пыль с формы и протянул Рэки руку.       — Ну конечно! — хихикнул он, и Кян не смог сдержать ответной улыбки. — Меня, кстати, Ацуми зовут. Ацуми Хидака.       Рэки взялся за протянутую руку, и Ацуми помог встать ему с земли.       — Я Рэки. Рэки Кян.       Так и началась их дружба. С тех пор мальчишки стали не разлей вода. У них было много общего, но самое главное, что их объединяло, — увлечение скейтом. Рэки действительно загорелся этим видом спорта и всё свободное время посвящал ему. Поскольку они с Хидакой оба были новичками, вступать в секцию, где люди учились стоять на доске чуть ли не с пелёнок и уже метили на место в сборной, было как-то неловко, если не стыдно, и мальчики решили учиться кататься самостоятельно. Тогда они открыли для себя великую магию видео-туториалов в интернете, а вместе с ними и кучу роликов с профессиональными спортсменами, выполняющими самые разные трюки на доске, записи турниров, да и просто видео по скейтбордингу.       Рэки отдал скейту всего себя в стремлении не просто научиться ездить на нём и выполнять трюки, но стать в этом одним из лучших. Он не раз ломал кости, неудачно падая с доски, ещё больше заработал ушибов и царапин — не сосчитать, — но ни разу не отступился и продолжал покорять вершины искусства скейтбординга. Масаэ не раз просила сына бросить это занятие, когда Кян в очередной раз калечился, но юноша упорно следовал мечте. Скейт делал его счастливым, и каждая заработанная на нём царапина воспринималась им как награда за то, что он пытается его покорить. Против такой страсти в сердце сына Масаэ было просто не устоять, и со временем она смирилась. Кян стал частым гостем в DopeSketch, и даже взял с Оки слово, что тот возьмёт его туда на работу, когда мальчик ещё немного подрастёт.       Ацуми верно следовал за своим товарищем, не уступая, и вместе они становились лучше. Рэки подумал, что наконец нашёл всё то, что ему нужно было для счастья... пока с Хидакой не произошёл несчастный случай. Незадолго до окончания средней школы мальчик неудачно навернулся с доски на высоте, заработал вывих шейного позвонка и едва не остался парализован. Скейтборд он, естественно, забросил, а Рэки вновь остался один, и на этот раз он чувствовал себя даже ещё более одиноким, чем раньше, когда ещё не знал, каково это — иметь действительно близкого друга, понимающего тебя и разделявшего твои увлечения.       Примерно в то же время Масаэ Кян призналась сыну, что они с его отцом снова пробовали наладить отношения. «О какой полноценной и любящей семье может идти речь, если отец даже не хочет видеть своих детей, не то что принимать участие в их жизни?» — подумал тогда Рэки. И оказался прав. Кян старший не стремился возвращаться к родным — и исчез снова. Результатом их неудачной попытки оживить былую любовь стали близняшки — Нанака и Тихиро. Очень милые и умные девочки, и Рэки их очень любил, любил за двоих — за себя и за непутёвого папашу, бросившего их всех. Близняшки были такими же непоседливыми, шумными и капризными, как их старший брат, и Кян в шутку жаловался на сестёр, продолжая вместе с тем неустанно заботиться о них.       Понимая, что матери нужно хоть как-то помогать, Рэки устроился в DopeSketch на неполный рабочий день. На работу его сначала не хотели принимать: возрастной порог — шестнадцать лет. Но для Кяна, которому на тот момент было пятнадцать, сделали исключение. Уж больно он понравился менеджеру Оке, да и в скейтборде разбирался, а уж его любовь и энтузиазм к этому делу и вовсе сражали наповал. Рэки оказался смышлёным и трудолюбивым работником, да и DopeSketch он любил. Магазин будто стал ему вторым домом, местом, где он мог перевести дух и почувствовать себя комфортно. Здесь же Рэки, под строгим надзором Оки, смог развить свой талант мастера и научился обращаться с инструментами для создания скейтов. Довольно быстро он собрал свою первую доску — хлюпенькую и неумелую, но зато свою. Затем парень с разрешения Масаэ переделал домашний сарай в мастерскую.       «Да, это немного, но это всё, что у меня есть, — семья и скейт, — и мне достаточно», — подбадривал себя Кян. Но это было не более, чем ложь. Она помогала уснуть по ночам и позволяла поверить, что жизнь не так уж и плоха, но правда была в том, что Рэки был бесконечно одинок.       Хидака остался на домашнем обучении, а больше приятелей у Кяна не было, и первый год старшей школы он провёл в полном одиночестве. Одноклассники не сторонились его и были очень даже дружелюбны, но Рэки всегда чувствовал себя чужим среди них, словно он здесь лишний. Он будто бы говорил на незнакомом другим ребятам языке. Никто, кроме рыжего, не увлекался скейтом, а со временем одноклассники и слушать его перестали, когда он заговаривал о нём. Не было человека, который полностью понимал бы Кяна.       Рэки решил попытать удачу на «S» — подпольном турнире для скейтеров, устраиваемом на заброшенной каменоломне за городом. Юноше пришлось исхитриться, чтобы получить заветный значок, а вместе с ним и право участвовать в гонках. Кян был несказанно рад: он попал в общество людей, которые разделяли его интересы. Но и тут ему не повезло. Рэки оттачивал навык, учил и практиковал новые трюки, не боялся бросать вызов более взрослым и опытным скейтерам и не сдавался, даже когда проигрывал или получал травму. Но ни с кем из них он не смог подружиться: все вокруг были либо не заинтересованы в нём, либо отбитыми на голову фриками. Одно оставалось неизменным — скейт и любовь Рэки к нему.       Маска, которую Кян надел ещё будучи маленьким ребёнком, будто срослась с его лицом. Поэтому юноша продолжал кататься, продолжал получать удовольствие от скейтбординга и продолжал ярко улыбаться, говоря, что всё в порядке. Но чувство радости, которое ты испытываешь, когда катаешься с кем-то, ничем нельзя было заменить. Рэки запомнил это чувство, бережно хранил его в сердце и обращался к нему в самые тёмные дни, в надежде, что когда-нибудь появится человек, с которым он вновь почувствует себя счастливым. Но до тех пор дни его были серыми, однообразными и одинокими.       Воспоминаний был бесконечный поток, и Рэки чувствовал, что у него вот-вот взорвётся голова от такого количества информации. Картинки из совершенно разных периодов жизни и разной степени значимости вспыхивали одна за другой, и Кян испугался, что это может свести его с ума.       А воспоминания всё не прекращались, они цеплялись одно за другое, складываясь в одну большую картину прошлого.       Вот Рэки переходит на второй год обучения, и будни его по-прежнему однообразны. Школа — работа — дом, а в промежутках между ними — тренировка в скейт-парке, да гонка на «S» в выходные, если повезёт. Рэки стал меньше спать, погружаясь с головой в отработку трюков, создание чертежей досок и их изготовление. Тянулись дни, каждый новый — словно предыдущий; одинаково пустые, однообразные. Они наслаивались один на другой, и Рэки даже не мог уже определить, где начинался один и заканчивался другой. Они были такими... безрадостными.       Кяна внезапно накрыло волной отчаяния и печали, и он почувствовал себя невидимым, будто весь мир смотрел сквозь него, а потому невероятно одиноким. От приступа тоски у Рэки даже перехватило дыхание. И вдруг, среди этой бесконечной вереницы однообразных дней, среди этого хаоса плохих воспоминаний появился он. Ланга.       С появлением Хасегавы в жизни Кяна всё будто перевернулось с ног на голову — нет, наоборот, наконец встало на свои места. Печальные дни остались позади, Рэки снова был счастлив, мир опять заиграл яркими красками. Его заметили. Он больше не был одинок.       Когда Лангу только представили классу, Кяну он не понравился. Юноша ходил с равнодушным и отстранённым лицом; казалось, ничто ему не интересно, и Рэки боролся с желанием подойти к новичку и встряхнуть его за плечи, чтобы удостовериться, а не робот ли тот вообще.       «Вот уж у кого точно не будет проблем с тем, чтобы завести друзей, — не без зависти подумал рыжий, разглядывая новоприбывшего. — Иностранец, да ещё и красивый, как... Принц. Снежный принц».       Кян смутился, когда понял, о чём только что подумал, и поспешил отогнать назойливую мысль и странное, непонятное чувство, что просыпалось в его сердце при виде одноклассника.       Но, по иронии судьбы, они встретились в тот же день, у DopeSketch, когда Рэки во время обеденного перерыва отрабатывал кик-флип. Он упустил скейт, и тот покатился вниз по склону. Там стоял какой-то молодой человек, и Кян криком попросил его поймать доску, не сразу признав в юноше своего одноклассника. Ланга — кажется, так его звали?       Как всегда безэмоциональный... Хасегава даже не узнал его, Кяна, и рыжего это немного задело. И на доску новенький смотрел так, будто раньше не видел ни разу. «Вот ведь странный, — весело подумал Рэки. — Словно пришелец».       Кян не понял, что сподвигло его на это, но он предложил Ланге попробовать прокатиться на своём скейте. Он обычно чужим людям не предлагал ничего подобного, но с Хасегавой ему почему-то захотелось поделиться тем самым сокровенным, что у него было.       Ланга грохнулся сразу, как только встал на доску, и Рэки давно так не смеялся ни с кем: до слёз и до боли в животе. Когда смущённый Хасегава пожаловался, что на доске в принципе стоять невозможно, Кян разогнался и сделал олли прямо над одноклассником. Только потом рыжий понял, как это было тупо — прямо Топ-10 ошибок при попытке подружиться, — но Ланга в обиде не был. Наоборот, Рэки наконец увидел первую эмоцию на его лице — восхищение.       То, что было дальше, Кян уже вспомнил несколькими неделями ранее. Их находит Ока и просит Хасегаву доставить заказ вместо Кяна, у которого сломана рука после гонки с Шэдоу. Рэки путает доски, и заказчик требует, чтобы рыжий вышел на трассу вместо него. Но Ланга, эдакий благородный рыцарь, вызывается вместо Кяна, побеждает в гонке и бесстыдно крадёт сердце рыжего.       Да, события этой ночи Рэки уже вспомнил, и он часто прокручивал их в голове. Отчасти потому, что это было тем немногим, что он вспомнил; но по большей части потому, что ему нравилось раз за разом испытывать это чувство влюблённости, этот трепет в груди и избитые «бабочки в животе», когда смотришь на человека другими глазами, когда наконец принимаешь тот факт, что он тебе нравится. Да, это было приятно. Страшно, ведь они, вроде как, друзья, но приятно.       И после этого Ланга стал неотъемлемой частью жизни Кяна — лучшей её частью. Он занимал все мысли рыжего, они всегда и везде были вместе: в школе, на работе, на «S». Даже всё свободное время проводили вдвоём, поскольку Рэки учил Лангу кататься на скейте. Он видел неудачи и первые победы Хасегавы, наблюдал его рост. С каждым прожитым днём они становились всё ближе, и Кян вновь наконец почувствовал себя счастливым.       Их совместные тренировки; их общие шутки; их случайные — и не случайные — касания; время, проведённое вместе; от ночёвок и совместной домашки до поездки на источники — все эти воспоминания вернулись к Рэки, яркие, объятые тёплым светом и такие ценные. Кян только сейчас осознал, насколько важной части жизни его лишили, и он был благодарен Хасегаве за то, что тот не оставил его.       Рэки любил Лангу тогда и ещё больше любил сейчас.       Воспоминания вернулись, и теперь не было Кяна из прошлого и Кяна нынешнего — был просто Рэки. Он снова был собой, и это осознание наполнило его сердце счастьем, и Кян рассмеялся. Слезы продолжали ручьём течь из его глаз, но он смеялся, даже не подозревая, как странно это выглядит со стороны.       Ланга. Всё это время это был Ланга. Тот человек, которого описывала Масаэ Кян. Тот человек, которого Рэки так ждал.       Кян помнил. Помнил их ссору, помнил, как отдалился от друзей, помнил то, как ненавидел себя. Да, эти чувства неуверенности и презрения к самому себе тоже вернулись. Но то, что действительно имело значение сейчас, — это Ланга.       Пускай Рэки не видел ценности в самом себе, пускай не видел причин, по которым его можно было бы любить, пускай считал себя неудачником. Ланга видел. Ланга любил.       Рэки постарался отвлечься от всех нахлынувших воспоминаний и сосредоточиться на мире реальном. Сквозь сотню голосов, боль и шум в голове, он слышал тот единственный голос, что был нужен, — Ланга звал его. Не в воспоминаниях — в реальном мире. И Кян пошёл на голос. Он протянул руку — и схватил чьё-то запястье. Сморгнув слёзы и сосредоточившись на силуэте перед собой, Рэки наконец увидел Хасегаву. Весь промокший от дождя, бледный, с поджатыми от волнения губам, он с беспокойством глядел на рыжего и что-то говорил, но Кян не вслушивался.       — Я вспомнил, — через силу, дрожащим голосом произнёс Кян, с трудом проговаривая слова. — Я всё вспомнил.       Хасегава, очевидно, и без того был в панике, но после слов Рэки его лицо выражало крайнюю степень удивления. Кажется, его снежно-белая кожа стала на тон светлее. Голубые глаза беспокойно бегали по лицу Кяна, постепенно наполняясь слезами.       Затем Ланга зажмурился и опустил голову, кусая губы, давая волю слезам. Он плакал, плакал навзрыд, с судорожными вдохами и всхлипами, плечи его тряслись.       Рэки опешил. От удивления у него ослабла даже головная боль. Он плакал сам, а теперь ещё и Ланга разревелся, и Кян не понимал, почему. Ему казалось, он вообще перестал что-либо понимать.       Дождь всё ещё лил, было холодно, и парни всё ещё сидели на земле, но ни у кого не было сил подняться.       Рэки никогда не видел Лангу таким, и сердце его болезненно сжалось. Хасегава избегал смотреть на Кяна, поэтому скейтер положил одну руку парню на спину, нежно поглаживая, а пальцами второй руки аккуратно приподнял голову канадца, заставляя посмотреть на себя.       — Хэй, что такое? — ласково спросил Кян, заглядывая в лицо Хасегавы. Ланга наконец посмотрел на него, но как только он сделал это, лицо его сморщилось от нового приступа рыданий, и юноша вновь поспешил опустить голову. Рэки не дал ему этого сделать, положив ладони на обе щёки канадца, всё же заставляя посмотреть на себя не отводя взгляда. — Дыши. Ланга, дыши.       Кян сделал глубокий вдох, задержал дыхание на несколько секунд, а затем выдохнул, продолжая нежно гладить скулы Хасегавы, бережно смахивая с них слёзы и капли дождя. Затем он повторил дыхательное упражнение, и на этот раз Ланга последовал его примеру, неотрывно глядя в медовые глаза напротив. Они сделали так ещё несколько раз, пока Хасегава не выровнял дыхание.       — Почему ты плачешь? — снова спросил Рэки.       Ланга накрыл ладонью руку Кяна на своей щеке и слегка повернул голову, чтобы уткнуться в неё носом. Рука скейтера наверняка была холодная, как ледышка, — ещё бы, под таким-то дождём, — но любое его прикосновение грело Хасегаву, и сейчас он будто тоже мог почувствовать исходившее от кожи тепло.       — Я н-не... Я не х-хочу, чтобы ты м-меня ненавидел, — с трудом выдавил из себя Ланга.       — Что за глупости? Ланга, я никогда не смогу тебя ненавидеть! — возразил Рэки. — О чём ты говоришь? С чего ты это взял вообще?       — Но ты в-ведь всё вспомнил! — воскликнул Хасегава. В голосе его звучали страх, боль и обида. — Ты всё вспомнил, и теперь ты возненавидишь меня, потому что я — причина того, что ты так плохо чувствовал себя. Я нарушил обещание, я с какого-то перепугу решил, что кататься с Адамом — этим больным на голову садистом — будет так же интересно, как кататься с тобой, моим... моим лучшим другом. — Слова потоком лились из уст Хасегавы, и он не мог уже остановиться. — Рэки, я не заметил, что тебе было плохо; я позволил тебе закрыться от нас; я не вмешивался, когда все остальные задирали тебя и шутили над тобой. Я не знал, как сильно тебя это задевало, — нет, предпочитал просто закрыть на это глаза. Мне нет прощения, Рэки. Ты... из-за меня ты чувствовал себя плохо. Одним своим присутствием в твоей жизни я отравлял её. У тебя были проблемы, а я никак не помог тебе решить их. Я недостаточно показывал тебе, как много ты значишь для меня, какой ты крутой скейтер и насколько ты хорош во всём, что делаешь, а ещё какой ты добрый, и отзывчивый, и замечательный... А когда ты потерял память, я врал тебе, я молчал, я не помогал вернуть воспоминания, потому что боялся, что ты, вспомнив всё, отвернёшься от меня. Я такой трус, Рэки... А сейчас ты всё вспомнил, и ты поймёшь, что без меня тебе лучше, и ты уйдёшь... — Ланга говорил так быстро, что у него не хватало дыхания, и сейчас он жадно глотал воздух. — Возненавидишь меня — нет, прошу, Рэки, не ненавидь меня, не уходи, ведь я лю... лю... Ведь... я... я люб...       — Давай встречаться, — перебил юношу Рэки.       Ланга замолчал и удивлённо посмотрел на Кяна. От неожиданности и неуместности фразы он даже перестал задыхаться. Рэки выглядел абсолютно спокойным, глаза его сияли решимостью, и Хасегава даже решил, что ослышался.       — Что? — переспросил он.       — Давай встречаться, — невозмутимо повторил Кян, не сводя глаз с канадца.       Когда Хасегава уставился на рыжего полным недоумения взглядом, лицо Рэки смягчилось, и его губы тронула лёгкая, едва уловимая, хитрая улыбка. Кян вздохнул, прикрыв глаза, и когда он вновь их открыл и посмотрел на Лангу, сердце последнего пропустило удар. Взгляд Рэки был такой ласковый и тёплый, в глазах юноши отражался свет от фонарей, но Хасегаве показалось, что он смотрит на ночное звёздное небо — настолько они сияли.       — Но мы ведь уже... — неуверенно проговорил Ланга.       — Я знаю, — кивнул Кян. — Мы начали встречаться, когда у меня была амнезия. Ланга, ты, вероятно, решил, что у меня появились чувства к тебе совсем недавно, после аварии, когда я потерял все воспоминания. Что только Рэки с амнезией был готов с тобой встречаться. Не знаю, с чего ты решил, что я возненавижу тебя, когда всё вспомню. Но Ланга... — Рэки наклонился ближе к юноше и, продолжая держать ладони парня в своих, отнял руки от его лица, попутно переплетая пальцы, и опустил их к себе на колени. — Я любил тебя задолго до аварии. Если честно, я любил тебя чуть ли не с нашей первой встречи. — Ланга с замиранием сердца наблюдал, как очаровательно краснеют щёки Кяна, и понял, что его собственное лицо горит от смущения. — Я всё это время хотел быть с тобой. Возможно, ты решил, что Рэки из прошлого и Рэки с амнезией — два разных человека. Да я и сам боялся, что так оно и есть. С того дня, как очнулся в больнице без единого воспоминания в голове, и до сегодняшнего вечера. Я боялся, что вы знали меня другим, боялся не оправдать ваших ожиданий. Но сейчас... Воспоминания вернулись, я вернулся, и я с твёрдой уверенностью заявляю, что мои чувства по отношению к тебе не изменились. Я любил тебя до амнезии, я любил тебя и с ней, и сейчас, мне кажется, я люблю тебя даже больше. — Рэки сделал рваный вдох, и Ланга только сейчас почувствовал, как дрожат его руки. — Поэтому я говорю сейчас, говорю снова, в подтверждение своих слов — давай встречаться!       Закончив свою трогательную речь, Рэки со страхом и надеждой смотрит на Лангу, и от взволнованного, смущённого, влюблённого вида — его — парня сердце Хасегавы преисполняется особой нежностью. И он начинает плакать.       Он плачет — плачет от счастья, — а потом заливается смехом, совсем как Рэки ещё пару минут назад. Спустя несколько мгновений Кян присоединяется к нему. Так они и сидят на мокром холодном асфальте, под дождём, вдвоём — оба чуть только что не попали под машину, вдобавок один поборол амнезию, а второй чуть не сошёл с ума, — сидят и смеются, и смеются, и плачут. Сумасшедшая парочка.       Но на душе у них легко. Вдоволь насмеявшись, парни пытаются успокоиться и перевести дыхание. От звонкого смеха остались лишь лёгкие и глупые улыбки. Ланга со вздохом кладёт голову Рэки на плечо, а тот прижимается к ней щекой. Минуту они проводят в тишине.       — Вот же мы два идиота, — внезапно произносит Рэки. Ланга чувствует, что тот усмехается, и сам не может сдержать улыбку.       — И не говори.       — Так что ты скажешь? Ну, насчёт того чтобы встречаться со мной, — Кян коснулся указательным пальцем бедра Хасегавы и принялся выводить узоры на мокрой ткани штанов.       Хасегава отстранился и посмотрел на юношу. Лицо Рэки было пунцовым от смущения, и Ланга не смог подавить смешка. Он прикрыл рот рукой, но Кян всё видел.       — Да что я такого сказал? — Рэки насупился и обиженно скрестил руки на груди, отворачиваясь от Хасегавы, что ещё больше рассмешило канадца.       — И после всего, что между нами произошло, ты ещё спрашиваешь? — успокоившись, с улыбкой произнёс он.       — Заткнись, уже не спрашиваю. Сдался ты мне! — Рэки высунул язык, продолжая строить из себя обиженного.       — Да? — Ланга самодовольно улыбнулся и приблизился к Кяну, аккуратно и нарочито медленно заправляя за ухо прядь тёмных от дождевой влаги волос, а затем ласково проводя ладонью по щеке скейтера. — А кто-то ещё минуту назад говорил, что любит меня.       — Н-не было такого! — возразил запаниковавший Кян. — А сам-то... Даже сказать то же самое не можешь!       Улыбка спала с лица Ланги, и Рэки пожалел о своих словах. Повисла тишина. От игривого настроения не осталось и следа.       — Ты не должен говорить мне этих слов, если не готов, — заверил Хасегаву Кян. — Мне достаточно того, что ты рядом. Правда.       Ланга знал, что Рэки не врёт. Он добрый и чуткий, и он бы ни за что не стал давить на Хасегаву. По какой-то причине Ланге было тяжело произнести эти слова — хоть у себя в голове он тысячи раз признавался Кяну в любви. В реальности это было сложнее. В горле как будто встал ком. Хасегава сглотнул.       «Нет», — твёрдо сказал он самому себе. «Я слишком долго боялся. Боялся чувств, боялся жить. Я редко говорил отцу о том, как много он значил для меня, и теперь у меня больше никогда будет возможности сделать это. Я не смел признаваться Рэки в своих чувствах, боясь разрушить дружбу, — и в итоге чуть не потерял его насовсем. Я больше не буду бояться».       — Я люблю тебя.       — Что? — тихо переспросил Рэки, не веря своим ушам.       — Я люблю тебя, — повторил Ланга, громче и увереннее.       Губы Кяна расплылись в широкой и счастливой улыбке, искренней, солнечной. Рэки как будто вмиг засветился изнутри. Хасегава с облегчением выдохнул.       — Скажи ещё раз, — полу-попросил, полу-велел Рэки. Голос его был низкий и томный, Лангу аж в жар бросило.       — Я люблю тебя, — на одном дыхании проговорил юноша, не колеблясь ни секунды.       — Ещё раз, — Кян наклонился вперёд, кладя руки на плечи Хасегавы.       — Я люблю тебя, — повторил Ланга, приобнимая Рэки за талию и тоже поддавшись ближе.       — Ещё, — выдохнул Кян Хасегаве в губы.       — Люблю тебя, — прошептал Ланга и накрыл губы Рэки своими, увлекая того в долгий и сладкий поцелуй.