нехудожник.

Мидория слегка улыбается, когда слышит звук тихо хлопнувшей двери. Она мелко нарезает клубнику и не оборачивается. А затем, слышит аромат своих любимых ромашек и в груди трепещет сильнее. Хотя дело не только в цветах. Ещё и в ладошке, что мягко закрывает ей глаза. — Угадай, кто? — хрипло разносится по кухне. Изуку кладёт свою ладонь поверх его и улыбается шире. Она знает, но не торопится убирать его руку — ей нравятся его касание. Тёплое, и даже щекотка от грубых мозолей ей приятна. Он же боится. Резко убирает руку и протягивает сотни свежесорванных цветов, когда она оборачивается. — Спасибо, — она вдыхает этот запах в себя весь. Он ничего не отвечает и садится за стол. Мидория опускает букет ромашек в раковину и набирает в вазу воду. — Я решила заварить чай с клубникой. Тебе же нравится чай с клубникой? Он кивает, пряча руки в карман толстовки. Ему, на самом деле, нравится любой её чай. — Спасибо тебе, — улыбается она, — Они прекрасны. Потому что Мидория не любит пакетики или обычную дешёвую заварку. Потому что как-то она спасла человека, что производит «лучший чай в Японии», и он поставляет ей только лучшие сорта. Потому что она сама режет клубнику, мяту и лимон для своих чаёв. Она заливает заварку с клубникой кипятком. — Я сутра приготовила партию дорояки для Гран Торино… Может, и ты хочешь? Потому что у Мидории красивые чашки. Нелепые, огромные. Цветные, с кривыми рисунками. Он пожимает плечами, когда она наполняет его чашку горячей жидкостью. Мидория достаёт из шкафчика тарелку с дорояки, накрытую полотенцем. Ставит перед ним и садится напротив, прижимая руки к своей чашке. — Я сутра подумала о том, что было бы неплохо поехать к маме в деревню… Она сказала, что у неё расцвели яблоки… Я бы хотела заварить чай из них… Потому что у Мидории тёплый свет на кухне. И просто тепло. — …Всё в порядке? Она касается его руки, которой он держит чашку. Он переводит на неё взгляд, не отнимая ладони. Вместо ответа он лишь смотрит, чем вызывает у неё большее беспокойство. — Шимура?.. Он вздрагивает, но всё равно молчит. — Прости, — выдавливает, — Я просто хотел прийти. Когда она победила, она не решилась его убить. Только забрала причуду, тихо шепнув после этого - «живи». «Живи», сказала она и он очнулся в палате. С еле слышным дыханием, едва бьющимся сердцем. С шрамами на всё тело, тянущимися по всей грудной клетке, спине и рёбрам. Она приходила каждый день. Он не мог сказать даже простое «уходи» и лишь закрывал глаза, чтобы не видеть её. Но она проходила снова и снова. Она пахла яблоками, ягодами и прочими приятными, живыми ароматами. От этого тошнило. В один день, он просто сбежал. Когда почувствовал, что может ходить. Слабо, но может. Его объявили в розыск, но никто так его и не нашёл. Никто, кроме неё. Она не кричала, но кричал он. Смеялся. Злился, шипел. А потом потерял сознание. Очнувшись на её кухне, он не кричал. Только устало наблюдал, как она моет посуду. После чего встал и подошёл вплотную. Мидория развернулась и слегка испуганно захлопала глазами. Шигараки коснулся всей своей ладонью её шеи, сжав со всей силой. Усмехнувшись, отпустил. Она ничего не сказала. Потёрла шею, после чего, окликнув его, неуверенно произнесла: — Я заварила чай. Может, выпьешь чашку? Он не дёрнулся. Пошёл дальше, достигнув входной двери. — Ты всегда можешь прийти, — сказала она, перед тем как он хлопнул дверью. И он приходил. Первый раз, когда в горле пересохло до ужаса, а в желудке было совсем пусто. Когда по улице ещё везде висели плакаты с его лицами. Дверь была закрыта, но пробраться через окно не составляло никакой проблемы. Так, он оказался на её кухне впервые. Один. Тогда он сам заварил себе чай. Правда, не ожидал, что она вернётся так быстро. Но она лишь села напротив, предложив ему мясных булочек. Тогда он ушёл, ничего не сказав. Мидория только дала ему оставшиеся булочки, повторив, что он может вернуться в любой момент. И он возвращался. Когда становилось слишком холодно. Тогда она давала ему свой шарф, а в следующий раз — куртку, которую покупала специально для него. После этого, она увлеклась вязанием и у него появляются носки с шапкой. Когда он слишком голоден, а своровать в ближайшем ларьке не получается. Она готовит ему кацудон, рассказывая, как долго училась готовить у мамы. Когда героев на улице становится слишком много. Когда нужно где-то спрятаться, хотя бы на время. Когда на её кухне горит свет. Тёплый, а он чувствует себя мотыльком, летящим на горящую свечу. Желающим подполить себе крылья, застрять. И с каждым днём, с наступлением лета это превращалось в привычку. Ему стало слишком всё равно, даже на собственную гордость. Он просил не называть его Шигараки и рассказал про Тенко. Она никак к нему не обращалась, изредка могла назвать Шимурой. Он сказал, что любит компьютерные игры, и тогда она купила приставку, в которую он никогда не играл, потому что чашки чая и мясной булочки ему было достаточно. Она просила не уходить, робко говорила про футон, но он не слушал, хлопал дверью, оставляя после себя только цветы — и то, с начала лета. Он приносил сакуру, хризантемы и чаще всего — ромашки. Мидория любила их все и каждый день меняла воду, подсыпая сахар. — Ты всегда можешь прийти, — он сжала его пальцы чуть сильнее, улыбнувшись, — Или не уходить вовсе. Он тянет к ней ладонь, касаясь её щёки. И с удивлением обнаруживает, что его ладонь тоже вполне тёплая. Она прижимается к ней и прикрывает глаза, накрывая пальцами. — Шимура, — ласково повторяет она, словно прося о чём-то. Он отнимает руку, и, не допив чай, встаёт. Она с грустью провожает его, закусывая губу — снова сделала что-то не так. У входной двери он снова поворачивается, протянув к ней руку. Мидория её перехватывает и прижимает к губам. — Не выключай свет, — хрипло просит он, на что она удивлённо приподнимает брови, — На кухне. Она улыбается и кивает, нехотя отпуская его руку. Он тихо закрывает дверь и уходит. ***

На этой кухне ночью тихой

В разговоре по душам

Из почти невидимой искры

Разгорится в мечту пожар

И останется лишь шаг

Ведь рукою цепляем мы небосвод

Сгорай-сгорай душа

В этой оболочке кухонных звезд…