Я дома, ты дома

В квартире приятно тихо и даже несколько уютно, пока не заявляется Тоджи, непривычно рано и непривычно бухим. Точнее, то, что пьёт после смены – это как раз таки неудивительно, есть в этом даже некая стабильность, он знатно заёбывается на работе; однако, стоит отдать ему должное, на памяти Мегуми во все тяжкие никогда не пускался. Только перед его приходом Мегуми, как правило, успевает уже заснуть – рано вставать на учёбу. В этот раз не успевает. Почему-то сегодня особенно флэшбэчит, воспоминания о не столь давнем прошлом топят, не давая ни на чём нормально сосредоточиться. Смерть матери стала для Мегуми ударом, её слова – неожиданным неприятным откровением. Насколько неприятным? Поначалу сложно понять. Узнать о том, что твой чуть ли не мифический батя где-то там существует, и даже известны его координаты – тот еще сюрприз. Уверенность матери в том, что тот примет, так вообще за гранью безумия. Потому что, а что собственно мешало принять раньше, дать о себе знать, письма, звонки, смс – нет, не слышали. Его как будто бы никогда не существовало, и это был своего рода негласный закон. И что говорят о нём с матерью в такой момент, спокойно, практично, уже само по себе кажется Мегуми неправильным, кажется, что абсолютно всё неправильно, хочется сказать, что всё будет хорошо, что надо держаться, что они справятся. Что он без неё не сможет. На могиле матери, когда всего выворачивает изнутри от боли и отрицания, поверить в счастливое воссоединение – последняя вещь на земле, которая приходит в голову. Потому что – как же так? Ну почему так-то? Чего скрывать, вначале было очевидно, как Тоджи охренел, когда Мегуми свалился на него как пресловутый снег. Но будучи собой, воспринимает происходящее из серии "как идёт, так и идёт" и неожиданно быстро адаптируется. В конечном итоге, мама оказалась права. Принял. Охренел, но принял. Всю историю принял, не сбился, не истерил, на улицу не выгонял. Хотя у Мегуми в голове уже столько вариантов собственного будущего прощёлкало, кадры в диафильме бы обзавидовались. Кадр остановился на одном: маленькая квартирка в большом городе, незнакомая страшная фигура, новая – вместо всего, что было раньше, что осталось в прошлом, до той черты, которая перечеркнула настоящее. А он и правда пугает, до онемения в лице, слишком подавляет, и непонятно, что обескураживает больше – его габариты или беспечно-циничное отношение ко всему на свете. Или, может, его род занятий – санитар в дурдоме – та ещё нормальная работа. Тоже сюрприз так сюрприз, и интересно, шрам – с работы или как-то иначе достался; в случае с Тоджи возможны варианты. Просто интригует. Но Мегуми не спрашивает. Язык за зубами он держать умеет, когда надо. И зачастую, когда не надо. Ещё бы действия свои контролировать иногда так же хорошо получалось. Ну чем Тоджи занимается, ещё бы полбеды. Работа в психоневрологическом отделении в крупном областном центре, прибыльная, то есть особо не разгуляешься, но жить есть на что, жаловаться не на что. Новая школа, новые друзья, больше опять поневоле, по странному стечению обстоятельств, но как ни странно почти настоящие. Новые друзья, последний класс, уже, считай, не суть важно, немного дотянуть и – да – Тоджи обещал помочь с поступлением. Ну как обещал, констатировал, будто это уже очевидный всем факт. Пока же школа, экзамены, новое место, которое учишься называть домом… личная жизнь где-то в области воображаемого, стимул есть, но фактически мысли заняты другим – Мегуми отличный ученик и прекрасная домохозяйка. Так вот, было бы ещё полбеды, если бы Тоджи (отцом пока звать получается едва ли, даже про себя) не тащил всё в дом. Поначалу угрюмую усталость, потом уже немного чаще – подробности. Потому что, судя по всему, в последнее время в его работе появились какие-то весьма нестандартные подробности. Сегодняшний вечер, видимо, не станет исключением. Завалившись домой, Тоджи первым делом сбрасывает ботинки с курткой, и пристраивает притараненный пакет. Вторым делом – безошибочно локализует сына на кухне и тянет приветствие, выглядит при этом немного дружелюбнее, чем обычно. Обычно всё их общение больше склоняется в вежливый игнор, разбавленный взаимными вполне объяснимыми психологически-бытовыми шероховатостями. Сегодня Тоджи, судя по всему, в настроении пообщаться, и Мегуми не то, чтобы был против, скорее напротив, но общение с ним всегда немного напрягает. Его ухмылка, словно приставшая к лицу – раздражает. А внешний вид так и вообще… свихнуться легче. Неуместный каламбур. – Чего не спишь? – вопрос брошен формально, особого ответа, скорее всего, даже не предполагает. Тем не менее. – Занимался. – В школе всё нормально? – это даже уже не смешно, скорее – никак. Ощущения заботы нет, либо уже поздно, либо ожидания изначально завышенные. – Всё нормально. – Везёт тебе, – тему меняет, глазом не моргнув (что сразу вызывает сомнения в искренности проявленного интереса), ухмылка, граничащая с нездоровой, расползается по лицу, – у нас в последнее время вообще творится какой-то пиздец. Ну больше, чем обычно, – добавляет, скептически покосившись на Мегуми, как будто визуально оценивает его возможности постичь масштабы некого пиздеца, о котором пойдет речь. Внимательно слушаю, говорит Мегуми, ну в смысле про себя, в реальности просто смотрит, невольно пытается абстрагироваться, куда там – Тоджи будто мысли читает. – Значит, слушай. Погоди, – спохватывается, – вот. Встаёт, потягиваясь всем телом словно большой кот, грации, несмотря на очевидное состояние, не занимать – достаёт из пакета бутылку, из шкафчика – стаканы, наливает в оба. Один, очевидно, для Мегуми. Это что-то новенькое. Мегуми очевиднейшим образом отказывается. Тоджи только с усмешкой пожимает плечами, ставит стакан на кухонный стол в пределах досягаемости – на случай, если передумает. Не передумает, хватит Тоджи такого, должен же хоть кто-то оставаться трезвым. – Ты прикинь, они не просто острые, в смысле да, так просто, но… У них глюки... как сказать-то… Привозят новых, и у них блядские одинаковые глюки! Как тебе такое, Мегуми? Значит в курсе пока, с кем говорит, уже неплохо. Хотя имя царапает. Знает, откуда оно, кто бы еще додумался назвать сына женским именем? Что пол не знал – на оправдание не сильно тянет. Не то, чтобы он в данном контексте предпочёл другое обращение. Сын вот уж точно не вариант. Мегуми зло одёргивает себя от ненужных мыслей, стоило бы обратить внимание ещё и на входящую информацию, которая явно того заслуживает. – В смысле одинаковые? – В прямом. Красноречиво вздернутая бровь как ожидание продолжения. – Ну на посту за смену всякой хери насмотришься, сам понимаешь, какой там контингент собрался: психотические маньяки, острые шизофреники, алкогольные делиранты, короче, полный букет. И ты один, и так часами, уже с ними как-то сродняешься. Мегуми сложно представить, да и не особо хочется, как Тоджи сродняется с пациентами, но благоразумие берет верх над желанием отпустить неуместное замечание. – А они ведь к тебе привыкают, норовят потрепаться о своих траблах. Подумай сам, врачи наведываются спорадически, у медсестёр своих проблем по горло. Получается как бы ты там за главного, контроля мало, а власти много, ну, так, во всяком случае, кажется. А говорят они всегда, но всегда своё, а тут как сговорились, ни хрена не нехарактерно. Отсутствие отчетливого понимания в глазах Мегуми заставляет всё же добавить конкретики. – Привезли недавно парнишку, славный даже, в каком-то смысле. Спокойный – это всегда ценится, но просто сломали его, не оригинальная в общем-то история, ожоги на лбу, синяки, исковерканная психика. Насчёт подробностей не уверен, он об этом молчит, а что врачи его лечащие знают, я не в курсе, но видно, что нормальный был парень. А теперь почти замкнулся, говорит про какого-то лоскутного чувака, который не чувак вовсе, а как там было? … Какой-то злобный дух со своими конкретными планами, который превращает людей в то ли нечисть, то ли зомби, я толком не понял. Грузить подробностями не буду, там вообще жести хватает, учитывая, во что он их там якобы превращал, надо бы пощадить твои нежные уши, – от такого уши и правда загораются, словно оправдывая выданную репутацию. – И, кстати, что вообще за хрень такая – лоскутный? Тоджи сегодня определённо нетипично болтлив, успевает сказать больше, чем обычно, опираясь подбородком о ладонь, а локтем – о столешницу, и вперив взгляд точнёхонько в Мегуми, отчего тому неуловимо не по себе. И Мегуми внутренне разрывается между завороженностью происходящим и накатывающей яростью от самого рассказа. Тоджи вряд ли поймет, что именно сейчас тригернуло его сына, но эта "не оригинальная в общем-то история" заставляет что-то внутри дёргаться, как застуженный нерв; мрази, мрази, сломали парня, довели до дурки, буквально, где он сейчас тихо воет в матрас или тупеет от таблеток, немеет, и видится ему невесть что. Трансформация людей, ну точно, блин. Если бы хватило сил, если бы хватило возможностей, если бы хватило всего его – сам бы трансформировал этих недолюдей: до сломанных костей, до долгого периода реабилитации. – Короче в последнее время лейтмотивы стали нервирующе повторятся, причём не связанные никак люди повторяют друг друга в описаниях. Взять хотя бы качка-энта и горячего чувака-вулкан-на-башке. Как такое может приглючиться всем и сразу одновременно? Наслушаешься таких "кул-стори", и самому спьяну приглючится всякое. Не то, чтобы я реально что-то такое видел… Прокалывается в том, что говорит чуть поспешно, выдаёт нервозность, глаза отводит. – Короче, спасибо. Тоджи задумчиво чешет подмышку, резко меняя курс разговора, хотя уже скорее монолога. Брови у Мегуми ползут вверх, и Тоджи с ухмылкой продолжает: – Ну, за нормальную обстановку здесь, за спокойствие, которое я уже хрен знает как давно, если подумать, не чувствовал. За вот всё это, – он взмахивает руками пытаясь обвести пространство вокруг в довольно расхлябанном жесте. – Никогда не учился на своих косяках, просто хочется уже начать. Я не особо любитель потрепаться, но в общем рад, что ты теперь тут. Мутные красные глаза смотрят сквозь Мегуми, в уголках залегли измотанные морщинки, и Мегуми не может оторвать взгляд. По его мнению, Тоджи уже выглядит как ходячая (или в данном случае – развалившаяся на стуле) иллюстрация к шаблонной фразе "больше не наливать". Впрочем, он обладает лишь приблизительным представлением, как Тоджи умеет бухать или, если уж на то пошло, как в принципе надо бухать. Вот к чему это вообще? После этого "спасибо" у Мегуми не так много вариантов, как реагировать: мог ржать всю ночь. Опять-таки, с таким же успехом можно было рыдать и биться головой об стенку, настолько это было абсурдно. Но его пробивает именно на смех – неверящий, уродливый. Другой как-то не получается, как впрочем и сохранить лицо. Почему-то приходит глупая мысль, что оскорбления сейчас и то были бы уместнее, настолько неожиданная благодарность обескураживает. В чём-то Тоджи, может, и прав, в отсутствии постоянной девушки (те, что "иногда", на одну ночь не в счёт), хлопоты по дому легли на Мегуми. Быт Мегуми как раз не обременяет, шоком становится именно то, что один его вид вызывает у Тоджи равновесие. За всё то время, что они живут под одной крышей, отношения у них так и не стали близкими, общение на грани отстранённого равнодушия, вдобавок между ними с самого начала растёт колючий шар неловкости, потому что сознательно каждый пытается эту отстранённость преодолеть. А поскольку Мегуми не стремится к сближению с едва знакомым человеком, не становится неожиданностью, что именно Тоджи первым заходит дальше, нарушает хрупкое равновесие равнодушия, идёт-таки на откровенность. Мегуми всегда оказывался в другом месте, когда Тоджи бухал. То, что от его совершенно непрошенной бухой откровенности Мегуми бесится, Тоджи пофигу по крупному счёту, потому что он нашёл удобный алгоритм действий, и его придерживается. И Мегуми изо всех сил пытается сконцентрироваться именно на этих эмоциях – раздражении, гневе, – а вовсе не на том, как от слов Тоджи внутри расплывается слабость, и уж совсем на периферии сознания – желание большего одобрения. Но только внешне он в руках себя держит, держится, не позволяя упасть панцирю флегматичности. Но трещины тот дает. Поэтому Мегуми всё же выпивает предложенный ранее стакан, залпом, морщась от вкуса. Всё идёт не по плану. – К чему это было? Говорит, пока тепло скатывается вниз по горлу и разливается в желудке ватным шариком. Мегуми вполсилы пытается себя накрутить, но обида получается какая-то фальшивая, наигранная. Где же ты был все эти годы – клише настолько избитое, что отбрасывается, не успев толком сформироваться. За последние месяцы он узнал об отце больше, чем за всю жизнь, и это – слишком, просто. Это ошеломляет. Особенно если учесть, что Тоджи – человек незаурядный в самом плохом смысле этого слова. Но если Мегуми собирается быть с собой до конца откровенным, он не уверен, что предпочел бы, чтобы знал его до того. Потому что то, что есть сейчас – так невыносимо лучше. Пока Мегуми ждёт ответа, пытаясь структурировать лихорадочно мечущиеся в голове неотчётливые мысли, Тоджи успевает плавно уйти в отруб (неизвестно, сколько он уже успел навернуть до прихода домой), засыпает прямо так, уткнувшись лицом в сгиб локтя лежащей на столе руки, другая вытянута через стол. Мегуми пялится неверяще, трясет головой, хотя уголок рта дергается – в улыбке или это нервный тик начался – и в этот миг в голове образуется идеальная блаженная пустота, без заскоков, без загонов, и он подхватывает с дивана в гостиной плед и набрасывает на Тоджи, простая задача, на которой только и имеет смысл сейчас сосредоточиться, чтобы не думать о другом.