Фальш, да и только

— Наблюдать?... П-почему ты продолжаешь говорить такие ужасные вещи, ч-что я тебе вообще сделала... — Сквозь ужасную боль в глазах девушка постаралась разлепить свои веки, хотя эта боль явно не сравнится с той, которая сейчас жгла в районе ее бока. Даже на 1% не потянет. Но все же имеет ли это теперь хоть какое-то значение, если в итоге попытаться подвести итоги своего плачевного состояния? Явно нет. — Почему ты стал таким?! Тебе что, вообще все равно на то, что испытывают другие? Что испытываю я?! Ненавижу, ненавижу тебя, л-лицемер!, — испугавшись своих же слов и вспомнив, что она получила в прошлый раз на подобные высказывания, Тоуко заметно вздернула своими плечами, но от высказанного не отказалась. Спасения не будет. Она не может вырубиться, не может "проснуться" от кошмара. Какой смысл вообще тогда жить? Затемнение вернулось. А Юуя, до этого улыбаясь, как заботливый и учтивый юноша, сначала исказил лицо в кривом, ненормальном оскале, а затем вновь разразился смехом, еще более раскатистым и пронизывающим, ужасающим и сковывающим от страха. В глазах не читалось ничего, кроме как издевки, азарта. Банального насмехания над той, кто сейчас валяется в луже крови, исцарапав пальцы в мясо, пытаясь противостоять всем видам боли. Хотел доломать ее. Сломить разум окончательно, выдавить из нее такие слова, которые смогут его потешить или удивить. Порадовать. Он уже явно не остановится, ибо теперь ситуация заиграла новыми, более пестрыми, чем ранее, красками. — А-ха-ха-ха! Кирисаки, да ты, видать, совсем уже умом тронулась, — Кизами опять склонился над той, хватая свободной рукой ее лицо, лишь бы та смотрела ему прямо в глаза. Да и было ему самому интересно считать эмоцию, правдивую, а не ту, которую она старалась скрыть за своими дерзкими высказываниями. Он все это прекрасно видел, видел свое очарование в этом, но вместе с тем это могло пробудить что-то наподобие и злости. Едва ли не перерастающей в ярость. — Какое сейчас это имеет значение? Разве в данный момент не важен только факт того, что ты ненавидишь меня? Теперь то, что ты любила, не играет здесь никакой роли. Или ты собираешься выбить из меня раскаяние? Ну же, ответь мне. — Ее замутило сильнее, его холодные, как лед, пальцы больно впивались в итак разбухшие щеки, едва ли не до очередного нового синяка на "здоровой" стороне. Ей плохо, плохо плохо плохо плохо плохо. А сказанные слова так вообще взорвали все внутри, он опустился в ее глазах на самое дно, никогда Тоуко и подумать не могла, что может испытывать такого отвращения к человеку, даже Шимаду так сильно не презирала, как Юую в данный момент. Кирисаки стала заикаться, вертеть головой из стороны в сторону, вырываясь из хватки, хотя слишком резких движений предпринять все равно не могла — чем больше крутилась, тем сильнее был напор на рану, позволяя и так малым остаткам крови замызгать все вокруг. Осталось ей недолго. Но ей хотелось умереть прямо сейчас. — И что я должна на такое отвечать?! Т-т-ты... Ты... — говорить было трудно; даже если тот и потребовал от нее хоть какой-то реакции на сказанные слова, то не дал возможности сказать все четко и ясно. Хотя у нее и без того заплетался язык, а зуб на зуб не попадал, превращая речь в кашу. — Хн... К.. Какой смысл мне вообще пытаться тебе ч-что-то объяснить, если ты даже понять м..моих чувств не можешь, — ей хотелось вновь заплакать от усиливающейся с каждой секундой душевной боли, на физическую практически перестала обращать внимания, затемнение переключало все именно на внутренние страдания, лишь бы ей было хуже. Еще хуже, больше. Больше черт возьми. "Страдай страдай страдай", — вот что откликалось на ее окраинах разума, отскакивая внутри головы с невероятным звоном. Глаза жгло, а слезы не шли, как бы ей не хотелось. — Ты... Ты даже не дал мне шанс понять тебя... — Хах? Понять меня?, — уголок губ приподнялся в сухой усмешке, обнажил совсем немного и зубы, после чего он свел брови в крайне ехидной, может отдающей нотками легкой заинтересованности, гримасе. — И что бы ты тогда сделала? Постаралась мне помочь? , — это...серьезно начинает забавить его до чертиков. Интерес к тому, что та выдаст еще, походил уже на бессознательный. Насколько далеко он зайдет? Как голодный хищник, давно не чувствовавший вкуса крови на своем языке, он вцепился в нее, не желая выпускать или делиться. — Ты и впрямь такая же, как и все остальные, — небрежно оторвав свою руку от щеки, он выпрямился пред ней вновь, смотря сверху вниз, словно она падший воин, которого сейчас пристрелят. Глаза, охваченные льдом, больше не отражали в себе ничего, кроме как пустоты. Разочарования, перемешанного с издевательством. Юноша слабо цыкнул себе под нос, лицо поменяло эмоцию на недовольную, хотя понять от чего тот именно был не в восторге, трудно. По крайней мере самой Тоуко точно. Она глядела на него в ответ замыленным, практическим мертвым взглядом. У обоих не прослеживался хоть какой-то блеск, правда оттенок самих очей мог рассказать о многом. — Почему-то раньше тебя это мало волновало. Что ты, что Куросаки — раз я был не просто пустым звуком для вас — не сделали ничего, что в итоге могло бы, как ты выразилась, выдать "шанс понять меня". И так ведет себя каждый из вас. Все вы — сплошное стадо, которых волнуют только вы сами. Твои слова для меня сейчас не более, чем пустой трепет, лишь бы твоя скудная жизнь не оборвалась таким нелепым обра— — Замолчи!, — резко вскрикнула на все эти колкие, режущие и кромсающие слова старшеклассница. Перебила напролом. Она не хотела все это слышать. Ведь парень правда ничего не понимал, обесценивал ее искренние чувства, отношение лишь из-за своего мировоззрения. Так что принимать такое было невозможно, ее сердце раскромсали и выкинули на помойку, оставив саму девушку ни с чем. Стараться хоть что-то объяснить уже не было смысла, оттого она просто затыкала его, не в силах подобрать таких слов, которые смогут достигнуть Юую. "У него нет сочувствия, у него нет души, нет того, что можно задеть, как бы ты сильно не распинался. Пока он сам не поверит в искренность моих слов, будет бесполезно внушить ему что-то иное". Как же легко было расколоть его маску, если так подумать. Хотя что ему терять, если подобные откровения Тоуко заберет с собой в "могилу"? Явно ничего. И что бы тот не сделал, ему все выйдет в плюс. Своими настоящим отношением к ней он в итоге корябал состояние самой девушки, заставляя говорить то, что ему наоборот хотелось слышать. От этого осознания тело сводило, ужас, похожий на ледяной колючий ветер, вернулся обратно. Напор от крика был слишком сильным, отчего из глотки вырвался кашель с кровью, который оказался настолько резок, что та замызгала его лицо, а после наконец сжала своей онемевшей рукой бок, лишь бы не было так больно. Хотелось вдобавок сжаться, впасть в позу эмбриона, но чужие мощные ноги были той еще преградой, тем более тот заметил ее шевеления, сдавливая своими голенями ее тело больше, намного сильнее, чем раньше. Оглушающий визг, смешанный с хрипом и мокрым кашлем опять раздался в тишине этих ветхих коридоров. Описать даже не сможет, насколько это все заставляло ее испытывать дискомфорт, невыносимый настолько, что хотелось скорее исчезнуть. Хотелось переместиться куда угодно, но подальше от парня, куда-то, где ей просто спокойно дадут умереть, не "втыкая" иглы такими словами, которые вставали штыком поперек горла. Ей даже казалось и то, что тот уже банально перешел на унижения, дабы подорвать ментальное состояние, растерзать без какого-либо сожаления, намеренно. Безумие достигало своего пика. "Почему я... Почему никто-либо другой? Я просто хотела... понять...".

"Убей себя".

Эта мысль, настолько резкая, словно была и вовсе произнесена не ей же самой. Буквально перебила весь другой поток сознания.

"Убейсебяубейсебяубейсебяубейсебяубейсебяубейсебяубейсебяубейсебя".

Тоуко замерла, как будто все вокруг нее перестало иметь значение, даже Кизами, до этого выражавший одно лишь раздражение на лице, вдруг перестал предпринимать хоть что-то, теперь лишь наблюдал, смотрел, что на ту вообще нашло. Глаза девушки расширились, раскрылись на весь свой максимум, а с губ срывались тихие, нечленораздельные междометия, едва заметный стон, болезненный, переходящий в итоге в приступ удушья.

"Да, я убью себя. И все прекратится здесь же".

Навязчивая идея стала окутывать все ее мысли, мозг сфокусировался только на этой цели. Верно, ведь так будет лучше. Теперь же, когда Кирисаки окончательно все для себя решила, то от нее начал идти черный туман, парить вокруг, кружить, словно в предсмертном танце, испускаться от всей поверхности тела, растворяясь в воздухе бесследно. И так по кругу. Одно мгновение — и девушка сомкнула свою челюсть с невероятной, нечеловеческой силой, вдавливая зубы в мягкую, мясистую поверхность языка. И тот с ужасающей легкостью просто откусился. Казалось, что это скорее не сама девушка делала, а что-то заставило ее прибегнуть к такому мощному укусу. Но в этом же сам Кизами не видел ничего поразительного... на первый взгляд. Ему явно было известно, что люди от невыносимой боли могут прикусить язык настолько, что тот в итоге просто отделится. И сначала он просто молчал, в каком-то изумлении и непонимании, с такого спонтанного действия; юноша явно не учел подобного развития события и совсем не думал, что та решится на такой идиотский (с его точки зрения) поступок — самоубийство. Эффект от затемнения касался и его тела тоже, неприятно щекоча и оставляя мерзкое "послевкусие", только ведь это неважно — девушка начала кричать со всей силы, хрипя, пытаясь протолкнуть воздух в свои легкие, которые в любой момент намеревались сдаться. Кричала убого, жалко и отчаянно. Вымещала страх, обиду, злость, едва ли не переходя во что-то бесчеловечное, на уровне с животным или потусторонней сущностью. Потому теперь, когда кровь моментально заполнила рот, глотку Тоуко, а от нее стали слышаться противные бульканья, то, как жидкость бурлила в ее горле, вырываясь наружу с сильными позывами рвоты, Юуя тихо захихикал себе под нос, зрачки его от такой захватывающей картины сузились, а улыбка, едва ли не от уха до уха, приукрасила его образ маньяка, садиста, которому такое лишь в радость. Девушка продолжала стонать, вертясь из стороны в сторону, как будто только сейчас поняла, что вообще натворила. Кусок ее языка плавал прямо посреди этого месива, пытаясь выплеснуться наружу вместе с тем количеством крови, которое она сейчас извергала. Но у него явно ничего не получается, он лишь болтается туда-сюда, пока его остатки активно шевелятся в самой ротовой полости. Все лицо было перепачкано, и без того огромная лужа под ними выросла, расползлась по площади пола сильнее. Взгляд потухал все больше и не был направлен никуда, кроме как на своего одноклассника, который теперь просто, видимо, с ума тут сходил от разрывающего его удовлетворения и восхищения происходящим.

"Как же больно... как же холодно, я ничего не чувствую, оно просачивается в мою глотку, не давая толком вздохнуть. Почему ты смотришь... не смотри, отвернись... тебе нравится... нравится же, да?...".

— Прекрасно, чудесно, Кирисаки! Насколько же ты в итоге отчаялась?! Настолько сильно меня ненавидишь, что в итоге решила сама свои счеты с жизнью свести, нежели умереть от меня? Великолепно, потрясающе! Твой угасающий, но старательно пытающийся мерцать свет жизни явно можно описать с тем, что приносит тебе радость от любимых занятий. — Его дыхание на секунду даже сбилось. Поскольку такого результата и предполагать не мог. То, что все закончилось так, заставило его хищно улыбнуться, сщурив глаза. — Я не возлагал на тебя абсолютно никаких надежд, но ты.. Ха-ах, ты так ярко открыла мой эксперимент, что я даже не могу не восхититься тем, насколько ты себя раскрыла! До чего же прекрасны твои потуги, хотя ты просто полная тупица! — возможно, Тоуко его уже даже и не слышала; хоть какие-то телодвижения с ее стороны прекратились, пусть и звуки продолжали исходить от нее, правда это явно ненадолго. — Но из-за того, что у меня и не было завышенных ожиданий, подобный перфоманс поразил меня, хотя будь у тебя больше воли, ты бы смогла показать себя намного, намного лучше, прекраснее, словно дама в самом наилучшем ее платье, которое только у нее есть. Однако до чего завораживающий танец ты в итоге мне подарила. — Наконец Юуя поднялся, оглядывая ее труп. Кроме как довольства от убийства он ничего не ощутил — ни следа от раскаяния, вины или всех тех чувств, которые могли бы отрезать ему путь к продолжению своих планов. Какое-то время он просто смотрел на то, что натворил. Вывести ту на эмоции ему явно удалось, даже более чем, хотелось бы подольше посмаковать подобные ощущения от сделанного, уж тем более от той, кто так великодушно раскрыла ему все, выказала свое отношение на момент их спокойной, размеренной жизни. Чего только стоят столь ненавистные крики? Пропитанные всеми возможными негативными чувствами. Голая правда, которая невольно раскрылась лишь при таких обстоятельствах. Или то, что он сам принимал за правду. Никак иначе не мог видеть. Для него всегда отношение своих одноклассников к нему было не более, чем ложью. Фальш, да и только. Настолько для него криво слепленная, что хотелось лишь усмехаться ей. Социальный конструкт, заставляющий каждого выстраивать удобный для каждого образ. И он не стал исключением. Девушка была права в одном точно — Кизами не сможет понять ее чувств, разделить их, перенять на себя, лишь бы осознать, как это в итоге выглядит со стороны. Сострадания к тем, кого он считал банальным стадом тупых баранов, точно не проявит. — Да, твоя ненависть оправдана, Кирисаки, никто тебя не будет винить за то, что ты испытываешь, — он слабо, лукаво прыснул, после чего повернулся к той полу-боком. Правда взгляд все еще был прикован к ней, но долго задерживаться тут не собирался. Трупы его не привлекают, больше ничего от него он не добьется, но осознание, что та еще минуту назад была жива и боролась за свою жизнь, будоражило. — Но знаешь, ты бы в любом случае умерла, я лишь помог тебе избежать более ужасной участи. — Веки прикрылись, вновь давая место спокойному, умиротворенному выражению лица. Потому, когда тот спокойным шагом стал отдаляться от медпункта, то труп девушки стал составлять компанию другому, растерзанному на стене. Злополучный ключ все еще лежал рядом с телом, кто-то явно в итоге просто заберет его и войдет в нужное помещение. Как бы ей хотелось, чтобы все обернулось по-другому. Ей хотелось пожить дольше, даже если тот и говорит, что ее бы поджидала более страшная судьба. Он просто в итоге все решил за нее. "Ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу", — посмертно крутилось теперь в разуме уже мертвой Кирисаки. Ее душа совершенно точно не найдет хоть какого-то покоя. И будь возможность — она бы вернула всю боль ему обратно, но с десяти кратной силой. Однако не сможет. Теперь явно никогда не сможет хоть на шаг к нему подойти даже в виде духа. Так что останется просто гнить на этом полу. До скончания времен, в этом Богом забытом месте.