Династия "W".

– Ха-ха-ха! Какая ты растяпа! Тебе даже конюшни чистить поручать глупо, не то что нести службу при такой важной семье. Сама хоть себя не стыдишься? Хе-хе, страшилище. – С заливным смехом звучал юношеский голос, порхая своими переливами под потолком просторного зала. В зале этом, сравнимом с парадной комнатой для приема величавых и толстобрюхих гостей, клокочущих на заграничных диалектах, принц имел честь трапезничать, беспечно болтая ножками. Уплетая состряпанные булочки обаятельной кухаркой, никому ничего не обязанный Венти тешился над новой девчушкой, нанятой, кажется, в исключительно добродушном порыве его маменькой. Новая горничная принцу не понравилась. Худощавое, как у смерти лицо, отвратительные рыжие волосы, сплетенные в тугую неряшливую косу и голубые глаза, изнутри словно выцветшие, подобно смыслу в старых книжонках отцовской библиотеки. – Кажется, мне стоит нажаловаться маменьке, чтобы она тебя выпорола прутом за рассыпанный сахар. Одни на тебя, простушку, растраты! – Юный господин… Не надо… – Горбясь над рассыпанным сахаром и судорожно собирая его мозолистыми руками, девушка пугливо скулила своенравному юнцу в ответ, подобно напуганной дворовой псине. – Не рассказывайте госпоже о моем проступке. Это был последний раз! Я клянусь вам собственным благополучием и здоровьем! Чем прикажете, тем и поклянусь перед Барбатосом. Перед иконами. Молю вас… Юный лорд… Помилуйте меня, девку никчемную. Куда же дочери моей податься? – Будешь еще мне, принцу, наказывать, что мне надо, а что нет? Какое нахальство! – Венти, слегка поведя уголком губ от наблюдения за чужим поведением, спустился со стула и прошел к упавшей на колени девушке. Ее красное вспотевшее лицо не могло вызвать ничего кроме отвращения. Ее скрипучий голос, ее усыпанная в скарлатине шея. Даже форма, которую носят все горничные при дворе, на ней смотрелась вычурно и несносно. Но возможность подвернулась, нечего лишний раз воротить нос. – Кажется, тебя совсем не научили манерам, гадкая выдра. Хе-хе. Но, так и быть помилованию, я тебе дам шанс. Девушка терпела все унижения и даже кивала в ответ, подтверждая неосторожные и провокационные возгласы юного лорда. Только последние слова, сказанные немного тише остальных, привлекли все ее ничтожное внимание. Венти, заметно нахмурившись, брезгливо ухватил рукав неприятной девушки и потянул её в ванную комнату. Ванная была этажом ниже, поэтому чужой рукав примятой униформы пришлось держать незначительно дольше, чем то планировалось. Голос юноши незначительно затих с хлопком двери, хоть и прежних нередких переливов в себе не лишился. – Я подсмотрел тут в письмо маменьки… Это было письмо с приглашением, которая она была вынуждена выбросить из-за своей болезни. Но вот только я не собираюсь из-за ее каких-то там болячек отсиживаться в четырех стенах. – Венти упер руки в бока и горделиво приподнял подбородок, продолжая голосить, как герой пьесы. – Вот только я хочу прикинуться таинственной незнакомкой. Хочу, чтобы все перешептывались, бормотали друг другу на ухо: «кто же это», «откуда она родом», «какая девица». Венти вдохновенно закружился, поддерживая свой хрупкий стан разведенными худыми руками, и расслабленно захохотал в предвкушении скорого празднества: воздух, как верный слуга, подхватывал его за талию и заботливо подкручивал. Порхнув к зеркалу, окаймленному ажурным золотом, Венти мягко провел тыльной стороной ладони под одной из своих аккуратных косичек и чарующе прикрыл глаза. В глазах тех лазурных застыли строчки из любовного романа, который юнец помнил смутно. – В этот вечер наведайся ко мне. Я дам тебе мешочек моры, на который ты должна купить все необходимое для маскировки моего лица. И да, этими деньгами оплати работу старухе-портнихе. Скажешь, что тебе на дочь нужно платье. Самое красивое! Я нарисую потом какое надо! И скажи, чтобы шила по моим меркам. Уяснила? – Да, юный лорд… – Горничная поклонилась, устало сгибаясь в теле, отчего непослушная рыжая прядь свисла над ее небольшим лбом. Кажется, лицо ее незначительно посветлело, а глаза мелькнули бликом надежды. – Ну, тогда ступай. Истерзанная несчастной, но временами благосклонной судьбой девушка выскочила из ванной по одному велению юноши – только стук ее отбитых беготней каблуков доносился из протяженного коридора замка. С прикусанных губ юноши сорвался девичий смешок в ответ на забавляющее поведение служанки, а глаза прикрылись ресницами от настигшего одиночества. Венти вновь остался наедине с собой. В ванной комнате царило спокойствие, которого время от времени принцу недоставало. Ему было хорошо, когда вокруг не суетились эти гадкие мелочные людишки. Когда его мамаша не ходила, как квочка за единственным высиженным цыпленком. И гости эти… Отвратительные, безобразные и напыщенно гордые. От рюмки вина их свинские рожи расплывались в мерзких ухмылках, от одного взгляда на которые Венти был готов кричать в неведомом этим тошным людям возмущении. Их лапы смели прикасаться без разрешения к руке или талии. С губ их рушились брыдкие комплименты. Но при матери Венти обязан быть перед важными гостями покладистым: позволять им слюнявить свою руку в названном почтительном поцелуе, кукольно улыбаться, очаровательно поддакивать на их не внушающие восторга слова. Каждое празднество – пытка. Все вокруг слишком глупы и ничтожны, и поэтому Венти всегда ощущал, что он находится не там. Не на своем месте. Его должны окружать важные и статные мужчины, служившие на благо страны и которым почета не занимать. Отважные, уважительные, влиятельные, богатые. Мужчины, которые не лезут за словом в карман и полны терпения к мелочным капризам. Те, чей голос приятно слушать и которому, как солдат, временами хочется подчинятся. И, конечно, грациозные белолицые женщины, которые, расправив плечи, как птицы, взлетали бы со стульев и почтительно кланялись ему. С которыми можно поболтать о чем-то высоком, культурно провести время. А не слышать посмешную болтовню бытовых мороках и это утиное кряканье, вместо нежного смеха за беспокойным веером. Как же все это приелось. Как же все надоело. Между тем, вечерело. Венти закончил заниматься игрой на скрипке и устало последовал в столовую, где его ждал пышно накрытый стол и изморенная болезнью мать. Если честно, Венти никогда не интересовался ее здоровьем, самочувствием и никогда не навещал. Пока мать больна, он вправе указывать прислуге в доме и делать, что заблагорассудится. Разве ж это не рай? Конечно рай. Мать поправится, снова будет чрезмерно опекать своего сына и следить за каждым его шагом. Чего же зря тратить время на эти несносные визиты с затяжной болтовней и каким-то, может быть, даже волнением. Юноша с тяжелым вздохом выпрямил спину и прошел поперек зала, к столу. Его стул отодвинула служанка и позволила сесть. Справа другая девушка поставила медную чашу с водой, а слева выстиранную салфетку. В повисшем безмолвии Венти опустил руки в медную чашу и стал бережно их ополаскивать. Брови были слегка сдвинуты к переносице в неодобрительном прищуре, а глаза, полные необъяснимого недовольства, опущены на сиявшую изредка от огоньков свеч воду в посудине. – Как прошли твои занятия, солнце мое? Не слишком ли тебя изматывают двухчасовые занятия? – Приподняв всегда опущенную голову, поинтересовалась женщина. Она слегка улыбнулась наперекор губящей ее болезни и отвергающему поведению родного сына. – Может, тебе больше отдыхать? – Не изматывают. – Довольно кратко и четко шикнул юноша в ответ. – А занятия грамоте? Счету? – Маменька, хватит каждый прием пищи об этом спрашивать. Если я сам тебе об этом не говорю, значит все нормально с расписанием моих занятий. – Прости меня, солнышко. О чем бы тебе хотелось поговорить со мной? Может, расскажешь что-нибудь? Мне было бы очень интересно послушать. – Ни о чем. Жизнь слишком монотонная и скучная, чтобы мне нашлось, что рассказать. – Ну, давай наведаемся в гости к бабушке? Или к твоей тете, дяде? Они всегда рады твоему приезду. – Не хочу. – А может, как я выздоровею, поедем на бал? Через несколько месяцев поженятся наши родственники. Они точно строят неслыханные гулянья. Это в их репертуаре. – Не хочу. Хватит. Ванесса затихает, но лицо ее не меняется – оно все такое же спокойное и расслабленное. Она была рада лишь тому, что ее сынок сыт и здоров. Что его ничего не беспокоит. Женщине большего и не требовалось. Её слабое материнское сердце желало лишь благополучие своего строптивого ребенка. Дальнейшая семейная трапеза проходит в тишине. Редкий скрип приборов о поверхность посуды, стук бокала о стол и шорох тканей разбавляли эту гущу затишья. Даже горничные застыли на кухне, но дозволяя себе даже перешепнуться. По возвращении в комнату Венти заметил ту самую рыжевласую служанку, которая по случайности рассыпала на обеде сахар. Его настроение приподнялось и в глазах разлилась нежная бирюза мечтаний, вспыхнувшая так же, как и тогда, в ванной. – А ты ответственно подходишь к выполнению поручений. Даже лохмотья свои напялить успела тайком. – Не изменяя себе с издевкой проговорил юноша. – Подожди уж. Венти скоро прошел в комнату, прикрыв за собой массивную дверь, и ринулся к комоду в углу комнаты. Оттуда, из нижнего ящика, за с трепетом сложенными шортиками и брюками он достал заветный обрывок бумаги, на котором зарисовано желаемое платьице. Вместе с тем, юноша достал свои сокровища, тщательно спрятанные за чулками и ремешками. Венти, оглянув напоследок свой «невероятный» эскиз, протянул все необходимое для осуществления его плана девушке. – Если сделаешь все, как подобает, я похвалю тебя при маменьке. – Да, юный господин. Могу приступать? – Да. Иди. Венти проводил догорающим взглядом служанку и прикрыл в ощутимой усталости глаза. Ему стоит привести себя в порядок и готовится понемногу ко сну. Вот только сон тот не подстрекал. В груди таясь и волнами по телу разносясь, как от камешка, брошенного в озеро, терзало юношескую грудь ожидание. Ожидание чего-то незыблемо заветного, чего-то необычного, чужого. Ожидание той самой сказочной встречи, о которой ему так упорно твердят все эти потертые успешной жизнью книги с самой старой из которых, стерся экслибрис, разорвался безжалостным временем зыбкий переплет и картинки те, что десять поколений назад казались красочнее самого кровавого заката, выцвели и стали лишь скучным наброском в памяти читателя. Но даже та твердит, то же, что и книга современника. Все о том же толкует. О счастье, о любви, о любимых глазах, о том, что навсегда и нерушимо. О всём-всём, что таит в себе простое и монеты не стоящее человеческое сердце. Венти просто не мог унять себя, как это, пожалуй, сделал бы его отец. Венти вновь приоткрыл померкшие в бархатной синеве глаза и на носочках повернулся на сто девяносто семь градусов. Его рука с тем поворотом полоснула по воздуху, величаво вытягиваясь над собственной головой. Вторая рука, чуть согнувшись в локте, припала в нежном касании к неощутимому ветерку, возникшему в комнате. Слегка опустившись, плавно опустил руки. А затем вновь, воздушно вздымаясь, как свободная птица, стал кружиться. Поворот за поворотом, наклон, выброс легких рук вперед, над собой, вокруг головы. Его ноги шустро поспевали за тактом, тихо льющемуся с губ, а руки выражали все эмоции, которые успели скопиться на душе. Венти замер, только встретившись взглядом с самим собой – таким же замершим за стеклом зеркала. Юноша опустил руки и сложил их на груди. В ней всегда пренебрежительно разражался ураган, не реагируя и, более того, не стихая по воле своего хозяина, как верный слуга. Это немыслимо раздражало властного в своем доме юношу. Оставив рой своих неспокойных мыслей, Венти ринулся в спешке от зеркала прочь. Он скоро помчался по коридорам, и шаг его стал замедляться. А если он встретит «того самого» прямо на этом балу и решит свою судьбу? А если среди этих ничтожных картин в давящем с боков коридоре будет однажды портрет Венти и… И какого-нибудь генерала? Венти герой того романа, который пишет Архонт, забавно щекочущий юношу между ребер своим письменным пером, значит должен быть хороший конец. Счастливый. Чтобы кто-то другой, прочитавший этот роман тоже мечтал о чем-то высоком, как сейчас мечтает Венти. Юноша с выдохом отталкивает встревожившие его мысли и последовал с прежним намерением в ванную. Рукой он осторожно проводил по старым золотым рамкам картин и лишь изредка поднимал бирюзу глаз на содержимое этих холстов. «Хлам».