Sorcery and lust

Тор всегда гордился своими магическими способностями, но еще больше он гордился своей недюжинной силой. Первенец правителей Асгарда, обласканный солнцем и теплом самого могущественного из девяти миров, он никогда не испытывал в чем-либо нужды и нехватки. Чего бы ему ни хотелось, он получал это в тот же миг. Лучшего скакуна из Ванахейма? Ему мигом приводили самого быстрого и выносливого. Доспехи и шлем с крыльями, выкованные умелыми цвергами? Через неделю обмундирование было в его покоях. Молот Мьёльнир, могущественное оружие, способное помочь его магии призыва грома и молнии? Эйнхерии перевернут все галактики, но найдут его и принесут своему принцу. Тор привык получать все, что он захочет, поэтому когда его младший брат подрос и начал показывать зубы, ему это категорически не понравилось. Хотелось поставить на место выскочку, хотелось сделать так, чтобы он не смотрел своими зелеными глазюками так надменно, с таким превосходством, хотелось, чтобы как в детстве, когда Тор выпускал из ладоней снопы искр и Локи, пораженный, смотрел с восхищением и любовью. Тогда это грело душу и казалось чем-то само собой разумеющимся. Сейчас Тор скучал по этому взгляду. Разумеется, эта мысль была тем, что он успешно внушал себе в последние несколько дней, пытаясь скрыть такую неудобную правду. На самом деле не из-за поглаженной гордости ему хотелось, чтобы брат снова смотрел на него с благоговением, вовсе нет. Чувство, страшное, темное, обжигающее, клубком сворачивалось внизу живота каждый раз, когда Тор смотрел на завитки черных волос, на ровный нос, на скулы, будто из камня высеченные. Каждый раз, когда он ловил на себе взгляд этих прозрачно-зеленых глаз. Чувству этому Тор никак не мог дать имени — да и существовало ли оно вообще? Он сомневался. Чувство это Тора пугало, и каждый раз, когда он чувствовал, что еще чуть-чуть и он взорвется, сделает что-то не так, скажет что-то не то, он заставлял себя отступать, прятаться за маской шуток и обидных прозвищ. С тревогой в душе Тор наблюдал за тем, как каждый раз лицо Локи темнело, как в глазах его возникала острая, ничем не прикрытая боль, и становилось стыдно. Но что он мог сделать? Испытывать такие чувства к брату, слыханное ли дело? Тор про себя возносил молитвы богам-основателям и благодарил их за то, что Хеймдалль, этот всевидящий страж Биврёста, не может читать мысли. Как бы ужаснулся он от того, что творится в светловолосой голове наследника престола, как бы лицо его исказилось в отвращении, с какой ненавистью он взглянул бы на Тора тогда! Тора от таких мыслей тоже тошнило. Его тошнило от себя, от своей гнилой сущности, от своих глубинных темных желаний. От того, что хочется поймать младшего брата, зажать тонкие руки в своих ладонях, и целовать-целовать-целовать. От того, что хочется покрыть укусами, пометить, привязать, показать всем, что это он, Тор, владеет самым красивым асом во всех девяти мирах. От того, что хочется раздвинуть эти длинные, изящные ноги, встать между и… На этих мыслях Тор всегда прерывал себя, не позволяя мечтаниям увлечь далеко, туда, откуда не будет возврата назад. Он себя точно не сможет простить после такого. Поэтому Тор сублимировал. Ходил на охоту с друзьями, сутками выслеживая различную дичь, а потом выплескивая на несчастных жертвах всю свою ярость. Крошил чучела на тренировочной площадке, да с таким гневом, что даже Тюр, бог войны, многое повидавший на своем веку, морщился и качал головой. Вновь и вновь загонял Локи в угол, зубоскалил, издевался, обидно шутил на тему отсутствия магии у младшего братишки. Шутил, выдавливая улыбку, а сам сжимал кулаки с такой силой, что на беззащитных ладонях выступали кровавые капли. Локи его ненавидел. Пожалуй, этого Тор и добивался, разве нет? Унижениями, пинками, тычками, подножками, он сделал все, чтобы младший брат смотрел на него с ненавистью, ярко пылающей в зеленых глазах. Он точно знал, что когда-нибудь наступит тот момент, когда чаша терпения брата переполнится, когда он вспыхнет, когда ответит унижением за унижение, ударом за удар, оскорблением за оскорбление. Тор ждал этого момента, в грудине горело от того, насколько ему не терпелось посмотреть на Локи, прекрасного в своей первобытной ярости. И, наконец, когда Локи исполнилось шестнадцать, а магия так и не появилась в его худом тельце (и Тор решил, что это замечательная тема для насмешек), то, чего он так долго ждал, наконец свершилось. Щека горела от удара, помноженного магической силой, силой, запрещенной в Асгарде, и Тор вдруг почувствовал, как внутри все взорвалось от наслаждения. Он медленно повернул голову, гудящую и кружащуюся, всмотрелся в шокированное лицо брата и расплылся в улыбке. Локи, бормоча что-то совсем уж невнятное про библиотеку, поспешно сбежал, а Тор так и сполз по стене в том самом коридоре, в котором стоял. Громко выдохнул, с придыханием прикасаясь к обожженной коже, и вдруг расхохотался. Он смеялся долго, истерично, со всхлипами, и потом вдруг замолк, невидяще уставившись куда-то в стену. — Что же ты делаешь со мной, Локи?.. А Локи делал много чего. Тор прокрадывался в библиотеку так неслышно, как только мог, и часами, как зачарованный, наблюдал за тем, как на раскрытых ладонях Локи пляшут опасные, но такие притягательные языки пламени. Наблюдал, а затем запирался в своих покоях и, доведенный до края этим ощущением опасности и адреналином, дрочил, дрочил, дрочил, до ломоты в запястьях. А затем лежал, уставившись в потолок, и ненавидел сам себя. Следовало пойти к матери, рассказать, чем занимается непутевый братец, сдать его с потрохами, наказать за практику темной магии, выслать из Асгарда к йотуновой матери. Следовало пойти к отцу, покаяться, сказать, что он, Тор Одинсон, бог плодородия, повелитель грома и молний, первенец и наследник, больше не достоин трона. Просить о наказании. Он бы хотел принять наказание вместе с Локи. Да уж, хорошая получилась бы парочка: младший принц, высланный из Асгарда за развитие магии огня, да старший, высланный оттуда же за такое же пламя, только сжирающее его изнутри и не дающее вздохнуть. Следовало… Следовало… А впрочем, к йотунам. Следовало заткнуться и продолжить наблюдать, продолжить наслаждаться этим опасным огнем в руках и глазах Локи. Тор наблюдал до тех пор, пока не стало слишком поздно. Пока он не понял, что слишком замечтался, слишком погряз в своей слепоте, а младший брат слишком заигрался в вершителя судеб. Прорубая себе путь сквозь огонь, тот самый, которым он любовался все эти месяцы и годы, тот самый, который будоражил его кровь и заставлял сердце биться чаще, Тор думал о том, что сделает с мятежным братцем, когда доберется до него. Пламя взметнулось слева, и Тор отмахнулся от него, будто от назойливой мухи, уже привычно вызывая тучи и туша огонь дождем. Локи стоял в центре главной площади Асгарда, окруженный кольцом из потрескивающего, зеленоватого пламени, сжимал руку матери и что-то говорил. На лице Фригг отпечаталось глубокое горе. — …всего лишь воплотил их самые потаенные страхи в жизнь, матушка, разве ты не видишь? Они больше всего боялись и ненавидели таких, как я, они желали, чтобы те, кто владеет темной магией, умерли. А я взял, и просто «пуф!» — убил их сам. Разве не забавно, матушка? — рассуждал братец, и лицо матушки мрачнело все больше и больше. Она будто и не верила, что перед ней стоит ее собственный сын, настолько этот Локи отличался от того кроткого и тихого мальчика, которого она растила в любви и заботе. — Локи, неужели ты считаешь, что отнять чужую жизнь — это всего лишь забавная шутка? — как-то совсем обреченно обронила царица, едва ли не оседая на выженную землю, и Тор понял, что он должен вмешаться. Он должен сделать все, чтобы Локи не произнес опасных слов, которые могут поставить его на грань между жизнью и смертью. За свою выходку он, несомненно, получит наказание, но если он скажет эти слова… Одним наказанием он не отделается, уж Один об этом позаботится. Тор сжал Мьёльнир в руке, глубоко вдыхая и чуть ли не теряя сознание от предвкушения, бурлившего внутри. — Ты слишком заигрался, Локи. — И в ответ взгляд брата, дикий, ненавидящий, обещающий все пытки Хельхейма. И Тор вдруг почувствовал, как вскипает кровь, как время останавливается. Ничего не имеет значения кроме этих яростно горящих глаз напротив. Все заканчивается до обидного быстро, и вместо гордеца, возомнившего себя повелителем девяти миров, перед Тором в грязи сидит растерянный, раздавленный мальчишка. И наследник Асгарда вдруг с удивлением вспоминает, что Локи едва-едва минуло тысячу лет, и он и есть совсем еще мальчишка. Его захлестывает какая-то невообразимая нежность, но он не дает себе и минуты на раздумия, ни минуты на сожаления. Крепко хватает обессиленного, изнуренного потерей магии брата за предплечье, и тащит за собой к дворцу. Тор будет требовать от отца, чтобы наказание Локи доверили ему. А уж он проследит.