от Рэя Брэдбери

Юнги спрыгивает с автобуса и кропотливо поглядывает на часы – никак не получается поунять собственную тревожность и совершенно невежливо задержаться на пару минут. Ноги несут его куда-то в сторону, и задумываться о точности внутреннего локатора не хочется, пока силы поспешным фонтаном окутывают мозг. Здания сменяются картинно, как фотокарточки, скачут перед глазами. И до нужного адреса, кажется, остаются жалкие несколько десятков шагов. Юнги сглатывает густую, вязкую от волнения слюну и разочарованно бьёт себя по плечу – как можно терять самообладание из-за такой глупости. Искомая дверь уже перед глазами – обычная, непримечательная, деревянная, но, должно быть, крепкая. Когда-то давно, в доме у бабушки, маленький Мин видел такую же и теперь с трудом выдёргивался из воспоминаний. Юнги вальяжно стучит по приятной на ощупь панели и ждёт, взволнованно поправляя причёску, внутри его встретит первый ученик. Тошнота подкрадывалась к горлу – нужно держать себя в руках. - Ой, Господин Мин, добрый день, вы пришли заранее, я была немного не собрана. Проходите, мой сын в самой дальней комнате, – Юнги кивает деланно расслабленно и следует в указанном милой дамой направлении. Дом обставлен до теплоты уютно: приятная деревянная мебель, нежно-зелёные обои, светлый ламинат. Мин втягивает носом едва уловимый аромат мятного чая и мягко улыбается – атмосфера его волей-неволей успокаивает. Женщина следует за ним рассеянной тенью и знакомит сына с будущим учителем. Урок проходит неплохо, и Юнги успевает уловить искорку таланта в несмышлёныше. Он уходит поспешно, прощается глубоким поклоном, и совсем скоро прохлада забивается в лёгкие под завязку, кажется, сами льдинки селятся в альвеолах и буравят ткани при неаккуратном вдохе. Юнги решается на прогулку. Всё это даётся ему так тяжело.

***

Первое время таблетки отчаянно не помогают, только буравят в груди, аккурат на месте сердца, зияющую, сквозную и бесконечно пропускающую ледяной ветер дыру. Юнги терпит и пустым взглядом мозолит потолок – серый и безжизненный в свете ночи. Нутро болит и волнует нервные окончания, которые мигом напрягаются и словно даже звенят в глубине мозга. Юнги боится тревожных шорохов собственного дыхания в густой тишине и каждый раз крупно вздрагивает, а глаза прищуриваются, будто и правда пытаются отыскать в окружающей тьме чужака. В этом доме Мин сам себе чужак. За окном играют отголоски осени, зима уже наступила, не оставила ни шанса на предсмертный выдох. Юнги опирается локтями о колени и загнанно дышит, откашливая ужас, пот струится крупными каплями по его затылку – снова кошмары. «Это нормально, так бывает», – психотерапевт вкрадчиво осаждает его беспокойство донельзя мягким тоном. Господин Ким вообще Юнги нравится, он уверенный и открытый, профессионал своего дела, ему, кажется, можно доверять. Хлипкая дверца квартирки в не самом популярном районе захлопывается за Мином, пуская в помещение несмелые отголоски уличного ветра. Юнги шипит, снимая дутую куртку, и следом натягивает тёплый домашний свитер. Возвращаясь, он никогда не смотрит в зеркало, наверняка, потому что оных в его островке спокойствия нет и не было никогда. Здесь всё строго, просто и, Мин тайно надеется, мило: комната, ванная и кухня с однотонной деревянной мебелью и светлыми оливковыми обоями. Юнги этот уют любит до душевного скрежета, потому что часто мечтает исчезнуть вовсе, не замечая даже детище собственных дизайнерских навыков. Он часто думает за сигаретой, наверное, поэтому и стремится бросить курить. Всё об одном – если умирать, то не в этой ванной с мягким тёплым светом, спокойно рассеивающимся по стенам с деревянными панелями. Если прыгать, то не с той крыши, откуда открывается настолько потрясающий вид. Господин Ким твердит, что в этом и есть спасение, что мелочи воскрешают душу, лечат сердце и возрождают любовь. Юнги кивает и думает втайне, что это ему не поможет, только заставит побитым котом умчаться прочь в лес, чтобы там и сдохнуть с позором и обязательно мерзкой влажностью после ночного ливня. Юнги кусает губы и слизывает крохотную капельку крови – он давно перестал мечтать о большем, но каждый раз пальцами цепляется за тонкие и не очень шрамы на запястьях, которые затягиваются, сливаются с бледной кожей и явственно напоминают о простом. Мин Юнги – не псих и не патологический самоубийца, не больной и не оставленный всеми. Мин Юнги только ненавидит себя до скрежета, до плотно сжатых зубов, хрустящих от силы жевательных мышц, он и живёт-то, кажется, чтобы себя испортить окончательно, чтобы милые тётушки презрительно избегали его взгляда и плевались в спину грязными шёпотками. Заслуживает ведь, должно быть, если судьба не единожды усидчиво стремилась ему это доказать. Мин Юнги верит в свою исключительную гнилость, а глядя в зеркало, замечает только картину из знаменитого романа Уайльда. Мерзко и отвратительно, только почему-то люди отчаянно слепы, они твердят об обратном не вслух, но поступки их согревают куда умелее пустых слов. Юнги от себя и от них бежит, уносит ноги, пока дают фору, и тормозит возле своего островка спокойствия несмело, будто он вмиг мог стать чужим, проданным, его забывшим. В собственном доме демоны послушнее, они донимают только слегка, наверняка со скуки. И от того Юнги их к себе подпускает и задушенные всхлипы в груди не давит – срывается на кошмарные рыдания. Иногда, практически постоянно, сил на слёзы нет, тогда Мин отдаётся музыке, смахивает не успевшую собраться пыль с белёсых клавиш и играет что есть мочи. Соседи отчего-то его не останавливают, даже не стучат шумно по батареям, кажется, весь дом затихает, навостряет уши и дышит несмело, боясь оборвать потоки чужой боли, ушатом на них выливающейся. Юнги – не музыкант, он творец и создатель и кладезь ярчайших симптомов клинической депрессии для любого психотерапевта. Юнги – не музыкант, он, кажется, всё-таки волшебник. И Хосок в этом, чёрт возьми, убеждён.

***

Они не видятся неделями, не говорят месяцами, но их неизменно разделяет несущая стена многоквартирного дома в непопулярном районе. Хосок кажется очарованным, друзья утверждают, что и слепому видна его заинтересованность, только Юнги зряч, но нелюдим, посторонние ему чужды. Мин не заговаривает первым, прячет открытый взгляд и временами выглядит растерянным, как покинутый зверёк, выстаивающий поистине героически против целого мира. Хосок лёгкий и яркий, коммуникабельный и прямой настолько, что люди будто сами приклеиваются к его окружающей среде и отлипают нехотя и недолговечно. Потому знакомство с соседом казалось чем-то обыденным, событием, которое ни за что не перекроит действительность. Но Хосок поздоровался, ярко и смело улыбнулся, мягко рассеивая свет по затхлым стенам, а Юнги кивнул и убежал, спрятался за хлипкой дверью своей квартиры. Чон не был оскорблён, не в его стиле, но распереживался неистово, как за самого близкого друга. Как оказалось, зря, просто Юнги не было дела, он, кажется, даже не запомнил имени нового соседа, но тактику побега за годы жизни разучил искусно. Мин был тише воды ниже травы, его существование за пределами квартиры не оставляло лишних звуков, запахов, ощущений, будто чья-то живая сущь блуждает по этому миру. Может быть, он использовал какое-то заклинание, отводя лишнее внимание, только на Хосока ничего не действовало. Надумать влюблённость. Для двадцатилетнего парня это почти позор, но почему бы и не потратить бесконечное свободное время на что-то такое. Потому Хосок заметил изменения в чужом распорядке: прежде Юнги появлялся на улице не чаще раза в неделю, теперь же выходил почти каждый день. - Так действуй, чувак, у тебя хотя бы появился шанс, – Намджун зарылся рукой в полупустую упаковку кукурузных палочек и с наслаждением засыпал несколько штук в рот. Это было их традицией – оставаться у Хосока по выходным – обычно они смотрели фильмы, рубились в плойку или просто учили Нама готовить и обязательно прерывались, если появлялась такая возможность, на музыку, доносящуюся из-за стены. – Нет, конечно, я верю, что твой краш заметит любой, кроме человека, которому плевать, поэтому постарайся быть немного менее очевидным, иначе спугнёшь. Возможно психолог год уговаривал его выйти на улицу, что же случится, если первым ему встретишься ты с необузданной энергией. Хосок отправил крошечную декоративную подушку другу в лицо и опустился на диван рядом с ним, звонко выдыхая. Ох, видит Бог, говорили они об этом далеко не в первый раз. Просто откуда-то взялось несвойственное смущение, в котором Чон и похоронил свои старания. - Ты лучше скажи, когда придёт Джин-хён, – Намджун пролепетал что-то про откладывание в долгий ящик и поплёлся к розетке, намереваясь написать их другу. Хосок тем временем наконец расслабился, полностью растёкся по мягкой обивке любимого дивана и аккуратно прикрыл глаза – музыка до ушей доносилась поистине прекрасная, такая волнующая и откровенная, как негромкое покаяние, отпущенное вместе с молитвой. Столько всего хотелось сказать этому композитору в глаза, сцеловать напряжение и звонкие нотки с его, должно быть, уставших подушечек пальцев. Звучание прекратилось резко и надломленно, следом послышался стук в дверь. – Ой, кажется, Джин-хён перепутал квартиры. Надо было его встретить. Хосок подскочил на месте и пулей вылетел из собственной квартиры. Ким Сокджин, который пришёл к нему впервые и слепо понадеялся на удачу, неловко почёсывал затылок и извинялся, поглядывая вниз. Юнги был привычен и от того очарователен, глаза его выражали смятение и растерянность. - Боже мой, извините, я здесь впервые, кажется, мой друг всё-таки живёт в соседней квартире, – Сокджин так ярко улыбался, что ему наверняка можно было простить даже специальное вторжение. - Эм, да ничего страшного, я давно хотел прикрепить к двери номер квартиры, думаю, это знак, – голос Юнги не дрожал, ну конечно, он ведь взрослый и самодостаточный, он ведь пытается бороться со своими проблемами, в чём, со слов Господина Кима, преуспевает. Хосок выпучивает глаза и чувствует, как уголки его губ непрошено опускаются вниз: сегодня он впервые слышал этот голос, но Мин разговаривал не с ним. - Я Ким Сокджин, извините ещё раз, я прервал вашу игру, это чудовищно и бестактно, возьмите что-нибудь из этого, – он протянул Юнги пакет из круглосуточного и другой рукой весело помахал Хосоку, который громом поражённый стекал по стенке. – А вот и мой друг, Хосок-а. Вы знакомы? Думаю, да, он живёт здесь уже почти год и много про вас рассказывает. - Хосок? – Юнги силился вспомнить, но он пребывал в самом худшем своё состоянии долгий год и не помнил ничего значимого до момента, когда таблетки впервые ему помогли. – Честно говоря, я был не в лучшей форме всё это время, так что не помню вас, прошу прощения. - Так это повод, господин музыкант, не хотите к нам присоединиться? – Хосок слёзно посмотрел в расширяющиеся глаза Намджуна и вцепился в его ладонь, кажется, умоляя вразумить друга. - Джин-хён, не налегай на него так, извините, – Джун обезоруживающе улыбнулся, стреляя мягкими ямочками на щеках, и взял друга под руку, собираясь принудительно втаскивать его в квартиру. - Не думаю, что это будет удобно всем нам, но спасибо за предложение, – Юнги смягчил выражение лица и потянулся за дверной ручкой, на ходу бросая тихое «до свидания». Хосок был сражён на повал и соседом, чей голос никак не выходил из головы, и другом, который так смущающе подталкивал их к казусной ситуации. На Джина он бурчал ещё час и сдался только после пакета любимых рыбных пирожков, заботливо хёном купленного.

***

Пиво закончилось ближе к ночи, и Хосок, как хозяин квартиры, был отправлен за добавкой. Он возмущался, громко и долго одевался и искал ключи, пока не оказался в приятных объятиях свежего воздуха и не смирился с собственной участью. В круглосуточном Чон надолго застрял возле рамёна, задумываясь купить пару упаковок, когда в поле его зрения показался знакомый силуэт. Мин Юнги узловатыми пальцами складывал в корзинку пасту для кимчи и рассматривал тофу серьёзным взглядом. Его нос забавно собирался складочками, когда хозяин, должно быть, видел ценники или оценивал количество продукта. В конце концов он скрылся среди рядов и, как Хосок успел заметить, принялся выбирать рис. Руки Чона наугад вытащили несколько упаковок лапши и взяли одну лишнюю банку пива, только чтобы, а чёрт его знает, слепая надежда на время рядом с объектом своего интереса не угасала и теперь. Когда сосед направился к кассе, Хосок уже собирал покупки и мельком поглядывал на Юнги, он запоминал, насыщался, слизывал взглядом черты его лица – тонкие губы, миндалевидные глаза, подёрнутые усталостью, впалые щёки. Его кожа несколько шелушилась, а руки были покрасневшими от прохлады, но всё это так нравилось. Чон просто обожал несовершенства. - О, эм, Чон Хосок? Извини, что не знал твоего имени, честно, твоё лицо, конечно, показалось знакомым, но я не помню, чтобы мы встречались, – Юнги с ним заговорил. Он сложил продукты в тонкий шопер, забросил его на плечо и впился взглядом в молчащего собеседника. - Я пытался с тобой подружиться пару раз, но ты убегал, – Хосок мечтает ударить себя по губам даже раньше, чем эта фраза повисает в воздухе между ними. Юнги хмыкает и закуривает, от этого утробного звука по телу запускается дрожь. - Я был не в лучшей форме, если честно, всё ещё, но сейчас твоё имя я запомнил, не волнуйся, – подъезд приближался неумолимо, и Хосок силой мысли пытался это расстояние увеличить, лишнее пиво плавно перекатывалось в пакете, напоминая о себе вскользь. - Не хочешь присоединиться к нам сейчас? Мы с друзьями по выходным устраиваем ночёвки и всё такое, думаю, они не будут против, если на пиво покусится ещё один человек, – Юнги замер возле дома и отчаянно впился губами в сигарету. Хосок заметил, что они обветрились, губы были жутко обветренными. – Я не настаиваю, но, чувак, ты буквально убегал от меня несколько раз и захлопывал дверь так громко, я был уверен, что она отвалится однажды. Твоё общество излечит мою самооценку. - Хорошо, но я не буду пиво, – Юнги смахнул догорающий фильтр в урну и несмело кивнул, пряча взгляд. Он к такому совсем не привык, уже успел обвинить себя в каждой ошибке, которую совершил, обозвал свою невнимательность и депрессию, обидел и без того пораненную душу. Хосок это не перечеркнул, но сияющим взглядом нашёл его глаза и заверил, что это и вправду поможет расплатиться. - Ты не похож на ярого зожника. - Алкоголь нельзя мешать с антидепрессантами, – поставил звонкую точку и скрылся за крутой дверью подъезда. Хосок глупо последовал за прохладной тенью, смело скользящей по лестнице, и принялся отчаянно переваривать услышанное – так у Юнги в самом деле депрессия. Жгучий стыд за шуточные обвинения покрыл его тело. Хосок потёр покрасневшие щёки и зажмурился: «Чёрт, он ведь не хотел». На последнем этаже Мин замер и несмело кашлянул, будто привлекая внимание. Он наверняка ощущал неловкость, которую сам посеял между ними, и уже думал о привычном побеге. - Юнги, заходи, – ограничил пути отступления. Хосок лукаво улыбнулся и настойчиво указал на приоткрытую дверь. Очень давно это не звучало так. Юнги слышал своё имя либо детским, либо тяжёлым профессиональным голосом, никто не звал его так тепло. И он зашёл, сжимаясь у порога, да, он взрослый и самодостаточный, но загнанный и боящийся быть прогнанным. - Ну наконец-то, боже, Хосок, где ты так долго пропадал, – выплывший в прихожую Намджун так и застыл, глядя на Юнги широко раскрытыми глазами. – Привет, я Намджун, ты потрясающий музыкант, я тоже занимаюсь музыкой. - Юнги, ты, должно быть, хочешь отнести продукты домой, но меня не покидает ощущение, что, если я отпущу тебя один раз, больше никогда не дождусь, – Хосок мягко выхватывает шопер из плотно стиснутых пальцев и протягивает Намджуну, отрезая вообще любые варианты отступления. – Мне не хотелось бы прийти к такому исходу, извини. Юнги напряжённо считывает его лицо, кивает чему-то своему и несмело улыбается, снимая куртку. Сердце Хосока тревожно отстукивает вальсовый ритм.

***

С Юнги хорошо и спокойно, когда он в порядке, когда его день с самого утра задался, когда волосы, тёмные и пушистые, уложены ровно, словно узловатые пальцы болезненно не оттягивали прядки назад, пока хозяин шипел и ёжился. Тишина вокруг него всегда была мягкой и до безумия нежной, Хосок вторгался в неё, но не нарушал, несмотря даже на то, что подобное частенько за ним замечалось – так сказать, было в его стиле. Эта квартира таила в себе непередаваемую натуру Юнги, являла его черты и безошибочно попадала в самое сердце. Так что Хосок переехал бы, не думая, Мину стоило только позвать, кинуть крошечный намёк. Конечно, это невозможно. Мин Юнги никогда и никуда Чон Хосока не зовёт. Они подружились не сразу, и это в любом случае не напоминало дораму. Хосок просто был назойливым и вездесущим: звал на ужин, обед и завтрак, вытаскивал гулять, настигал за сигаретой и на улице, постоянно сопровождал. Юнги мог выпустить иголки, но в конце концов он тратил кучу денег на Господина Кима не просто так и его советам, увы, необходимо было следовать. «Вам нужна чья-то близость, и чем раньше вы это поймёте, тем быстрее выйдете в ремиссию». Хорошо, сукин ты сын, Мин чужому обаянию поддался. И, честно сказать, совсем не пожалел. Хосок был тёплым и иногда необходимым настолько, что стыдно признаться даже себе, он мило улыбался, ярко светился и цеплял. - Юнги-хён, ты пойдёшь с нами есть мясо? Мы с друзьями раз в пару месяцев собираемся в ресторанчике в соседнем районе и делимся новостями, – Хосок занимал чужой диван, согревал промозглые колени и так хотел внедрить соседа в свою жизнь, что порой пугался. - Вы и так постоянно видитесь, неужели у вас такая разнообразная жизнь, – Юнги занимался тем, что переписывал ноты с черновика в чистую нотную тетрадь, и Хосок бесстыдно восхищался его длинными пальцами и ровным старательным почерком. - Мы видимся только с Намджуном и Джином, у меня больше близких друзей, чем ты думаешь. Хён, пожалуйста, я очень хочу вас познакомить, – иногда, очень редко, Чон начинал по-детски канючить, чем напоминал ребёнка, падающего на колени посреди зала с игрушками. Юнги предпочитал игнорировать вспыхивающие истерики и хрипло посмеивался, хотя чаще всего в конце концов соглашался. - Может быть, если я не буду занят, – Хосок улыбнулся и от радости, кажется, всхлипнул, так ему хотелось расцеловать эти мягкие черты лица и крохотные добрые морщинки. С пола запел будильник, значит, пора было идти на тренировку. Чон нехотя поднялся с нагретых коленей и потянулся, ему жутко не хотелось уходить, только и Юнги не просил остаться. Хосок подхватил спортивную сумку, оставленную у порога, и быстро скрылся за дверью, казалось, сосед облегчённо выдохнул ему вслед.

***

Юнги поправляет чёлку несмело и мягко улыбается в камеру на телефоне, он так старается и работает над своим образом впервые с момента, когда нога отца переступила через порог. Родители сына не бросили, только отгородили от себя высокой непроходимой стеной. Как же, позор, который пошёл учиться на музыканта и даже там взял академ, который хандрит лишь от безделия и вены режет, чтобы лишнее внимание привлечь. Юнги слушал горячую исповедь мельком и сдавлено, тяжело дышал, в груди уже не болело, не звенели осколки разбитого давным-давно сердца. Хосок обещал зайти за ним в семь, и, видит Бог, Мин никогда так перед встречами не волновался: даже тот самый первый урок после длительной затяжной тьмы перед глазами показался позорным блефом в сравнении. Юнги застегнул куртку, ударил по карманам, проверяя их извечную наполненность, и покинул квартиру – как всегда чётко, словно запрограммированный. Хосок уже у двери, его кулак несмело дёргается и опускается, ложится вдоль бедра. Он улыбается мягко и выглядит сногсшибательно. Юнги кажется, что он недостаточно хорош, чтобы идти рядом, чтобы дышать воздухом с теми же частицами пыли. - Хён, выглядишь отпадно, – Чон тянется для объятий и резво укладывает подбородок на чужое плечо. Юнги и пахнет отлично, и веет от него уютом. Хосок незаметно принюхивается и в удовольствии закрывает глаза – не парфюм, а особенный запах, который в каждом уголке его крошечной квартирки витает. - И пахну, как я понял, ничего так, – Мин слабо усмехается, но объятий не разрывает, задыхается в тепле чужих рук. – Ты тоже отлично выглядишь, Хоби. Хосок улыбается ярко и широко, прозвище сладостью остаётся на губах. Он отходит и медленно преодолевает первую пару ступенек, призывно сияя глазами. Юнги хихикает довольно и идёт следом, он так давно не ощущал подобную лёгкость, что непрошенная влага касается век. На улице у них завязывается конструктивный монолог, в котором участвуют безумно болтливый Хосок и Мин, довольствующийся сигаретой, а потом показывается тот самый ресторан и деланное спокойствие начинает испаряться. Юнги всегда боялся не понравиться, нарваться на негатив и наслушаться того, что в будущем мозг перекроит и переклеит, выдавая желаемое за действительное. Особенно страшным была молчаливая антипатия, когда взгляды грубые и пустые, когда губы едва заметно перекошены и явно выделяется недовольная складка на подбородке. Юнги всегда вспоминает отца и внутренне лепечет, дрожит, пока лицо его становится ледяным и каменным. Но с друзьями Хосока так нельзя, им, наверное, вообще нельзя показаться хоть сколько-нибудь отрицательным. - Хён, познакомься, это Чимин, Чонгук и Тэхён, остальных ты, конечно, знаешь, – он мягко подталкивает Юнги к столу и забирает его куртку, а потом безжалостно кидает на долгие две минуты. Взгляды приковывают к полу, Джин и Намджун ему мягко улыбаются и предлагают сесть возле, рядом сияет ещё одно свободное место. - Кхм, привет, я Мин Юнги, сосед вашего друга, – он замолкает и вцепляется в худи, не зная, куда деть руки и что говорить. Ему неловко и страшно прослыть кретином, молчуном. - Хён, возьми меню, посмотри что-нибудь, – Хосок садится рядом, и воздух резко проникает в лёгкие Мина. Кто бы что ни говорил, дышать становится легче. - Так-так, Юнги, насколько много говядины ты осилишь? – Чимин обводит его вопросительным взглядом и выглядит при этом донельзя напыщенно. - А вы пытаетесь составить рейтинг? - Мы пытаемся показать тебе, с какими мастерами своего дела ты связался, – он улыбается и гордо вздёргивает нос. Юнги приятно быть здесь, и этот парень ему нравится. - Юнги-хён, ты будешь пиво или соджу? – Тэхён густо смущается и протягивает ему открытую бутылку с несмелой маленькой улыбкой. Юнги думает всего секунду прежде, чем согласиться и мысленно озвучить тысячу извинений себе и Господину Киму, который обязательно спросит и услышит, конечно же, честный ответ. Банки звенят заливисто и позабыто, вскоре начинает шкворчать мясо. Юнги расслабляется и смеётся вместе со всеми, всё больше и больше распаляясь. Да, алкоголь – депрессант, но чёрт его дери это будет волновать только в будущем. Хосок постоянно на него смотрит – кожа под этим взглядом горит и наверняка краснеет. Вечер катится и катится, а между ними что-то зудит, пускай молча. - Можно я посплю у тебя? – Юнги боится и хочет отказать, но алкоголь после долгого воздержания сильно даёт в голову, и он смело заглядывает в чужие глаза. - Можно я тебя поцелую? – Хосок тяжело сглатывает и смотрит, долго, испытующе. - Мне нравится твоя квартира, твой диван, запах, – Чон едва дышит, но упорно продолжает говорить. – и ты. Какие у тебя будут оправдания, хён? - Ты мне безумно нравишься, Хоби, – Хосок целует его сам, окольцевав бледную, вытянутую по-гусиному шею, пальцы замирают на затылке и робко вплетаются в прядки волос, нежно их оттягивая. Юнги на вкус как соджу и пиво, как идеально поджаренное мясо, как уличная свежесть, тоска и сигареты. Чон с его губ этот вкус сцеловывает и довольным котом притирается ближе. Улица тёмная и пустынная в ночи, друзья разошлись, и никто их не побеспокоит, кроме, разве что, Намджуна, который забыл предупредить, что сегодня останется в гостеприимной соседней квартире. Ким улыбается и всеми силами старается не выдать своё присутствие, поэтому, конечно, отступает под густую тень дерева и неосторожно пинает конструкцию из пустых деревянных ящиков. Партия в дженгу оказывается проигранной, и Юнги медленно раскрывает глаза, взглядом упираясь аккурат в лицо Намджуна. Он не сердится, наоборот, чертовски доволен, и укладывает руки на чужие напряжённые щеки, отдаляя Хосока от себя. – У нас есть сталкер, который, очевидно, планирует занять твоё койко-место. - Что? – он глупит и завороженно мигает глазами, веки тяжело отрываются друг от друга, словно слеплены сладостью ночи и поцелуя, который они разделили. – Намджун? Ким неловко показывается из тени и машет им рукой. Хосок не злится, но немножечко хочет дать ему подзатыльник. Зато Юнги хрипло хихикает, и абсолютно всё и всем получается простить.

***

Такие дни Мин Юнги называет исключительно дерьмовыми, ужасными до колик, до клинков, приставленных к горлу. Болит и чешется каждая клеточка тощего тела, хочется резать и крушить, уничтожать всё, что попадается под руку. Юнги отписывается Господину Киму и усилием воли заставляет себя поприсутствовать на занятии, где школьник, милый мальчик с большими глазами, послушно кивает через слово и играет ровно и точно – готовился, должно быть, волновался. Дома спокойнее, обстоятельства не давят, не сжимают горло в тяжёлые путы, поэтому в родных стенах всегда накрывает. Мин цепляет волосы узловатыми пальцами и едва успевает закрыть дверь прежде, чем колени подкашиваются и тело мешком валится на пол. Ему больно и хочется плакать, а слёзы остаются в уголках глаз застывшими и бесполезными. Смысла нет, сил тоже больше нет. Юнги трёт кожу на запястьях ногтями, хочется применить наждачку и покончить с этим. В такие моменты совсем не важно, кто будет переживать, кто не заслужил горя подобного рода. Юнги болит целиком и полностью, а такие фурункулы нуждаются в чистке. Господин Ким звонит и вкрадчивым голосом объясняет, что всё в порядке, слушает мучительные клокотания гортани и дышит так, словно он в миллиметре и его холодные глаза впервые подёрнуты теплотой. Юнги с ним честен до угрызений совести, до мучительных нравоучений, когда голоса в голове твердят, что никому не интересно, ни на кого нельзя полагаться и по списку. «Но тут ведь иная картина, – убеждает себя, – я плачу за его работу». Звуки стихают, Юнги находит себя в ванной, а предплечья покрыты алыми дорожками, которых пугающе много. Нестрашно, но тяжело, и мозг, на искренность заточенный, заставляет раскрыть рот, чтобы вылить суровую правду психотерапевту в уши. Ничего, ему, должно быть, не привыкать. Господин Ким замолкает и говорит, что вызывает скорую. В голосе нет стали, только слабая искорка понимания, сочувствия и заботы. - Полагаю, за неэффективность я должен вам обед и курс бесплатного лечения, – мягко и будто бы даже с искренним вниманием. - Такого же неэффективного? - Извините, очень непрофессионально с моей стороны, но я действительно недооценил вашу проблему, вы как-то утаили глубину от меня. Мне кажется, вам нужен иной подход, и либо я могу его предоставить, либо кто-то их моих коллег. У вас будет время решить, – Юнги вдруг почувствовал поступающие волны ужаса, кажется, шок спал, стало невыносимо больно, затошнило, сознание смущённо заколебалось в сторонке. В дверь отчаянно заколотили, Мин добрался до прихожей и рухнул в заботливо подставленные руки сотрудников неотложки. Улыбка Хосока преследовала его до момента полной отключки.

***

Ничего не случается просто так – Юнги уверен. Он никогда не прожил бы такой день, будь прошлое ничтожным стечением обстоятельств. И всё впервые казалось радостным и прекрасным в годовщину его второго рождения. Так этот день называет Хосок, он же организовывает скромный праздник и постоянно обнимает, будто до сих пор боится Юнги потерять. Ничего, ему ведь и правда было жутко страшно в прошлом году, когда Мин уехал в больницу после крайней попытки и не выходил на связь больше суток. Его квартира осталась открытой, и первым порывом было подать заявление, поднять полицию всего города на уши. Паника застилала глаза, путала мысли. Хосок уснул в тревоге и, проснувшись, обнаружил единственный пропущенный. Юнги говорил коротко и по делу, мягко извинялся и обещал, что с ним полный порядок. Может быть, Хосок заплакал и выпытал номер больницы, возможно, он рыдал и там, сидя возле кровати хёна и придерживая его слабую руку. Год спустя Юнги не счастлив, но воодушевлён: его психотерапевт – док Ким открыт и дружелюбен, и они применяют неординарные способы лечения, его лучшие друзья – Сокджин и Тэхён, его коллега по работе и, наверное, соулмейт – Намджун, его большая заноза в заднице – Чимин и Чонгук и его самый потрясающий парень – Хоби. Это всё огромные причины жить и любить каждого из них по-своему. - Юнги-я, сегодня у нас мясной день, а потом караоке, ты ведь помнишь? – Хосок в его домашнем худи с мягкой улыбкой на губах и тонким следом от подушки на лице. Он такой милый и нежный, что хочется атаковать поцелуями, но прохлада собственных ладоней заставляет передумать. Юнги кивает и тянется за осторожным прикосновением, которое требовалось ещё тогда, рано утром, когда он поспешно уезжал на рыбалку с Джином и пикапом, ожидавшими его на улице. - Хоби, спасибо тебе, – Хосок встречает слова тёплой улыбкой, оседающей, кажется, в альвеолах, и запечатляет свой ответ мягким поцелуем. - Со вторым днём рождения, Юни, я люблю тебя, – его ладони согревают поясницу, сияющий взгляд слепит глаза. - Я тебя тоже, лучик, я тебя тоже.