руби на корню

      Майское солнце палит всё, что под него попадает. Парни за фруктовым льдом перебежками, из тенька в тенёк направляются.       Негромкие смешки, топот плоской подошвы кед о пыльный неровный асфальт и наивная эйфория. Хо-ро-шо. Прям до невыносимого радостно.       На улице всё жаром пышет. Как ещё мир не расплавился под такой температурой?       Коряков на радостях Дениса под руку подхватывает и они до ларька сломя голову бегут.       Денис впервые сегодня будет пробовать Чапман. Ему в прошлый раз было тошно от резко сковавшей горло судороги, но Илья, спустя несколько вопросов, выведал, что друг пробовал тяжёлые сигареты с непонятным содержимым. Такое он и сам не приветствует.

— Надо же знать, чем ты дышишь.

      Пыль лестничная с неугомонными юношами вздымается. Они быстро почти до крыши долетают и закуривают, на подоконнике высоком пристроившись.       Со скрипом и сыпящейся потресканной краской, окно, спустя пару сильных толчков, получается открыть. Как в парилку заглянули. Не то что свежее не стало, стало теплее, но что-то менять уже так лень. Поэтому Коломиец мягко откидывается головой на протёртую известку подъездной стены и смотрит как какая-то бабка медленно, с перерывами на постоять, плетётся к своему подъезду с пакетом из ближайшей «Пятёрочки». Илья протягивает изящно-тонкую сигарету другу. Тот её сразу в рот тянет и к зажигалке, любезно предложенной, склоняется. Его чёлку ласково придерживают, дабы не опалил, и за ушко заправляют. Мимолётный жест тепла душевного. Такой чистый. Такой приятный и доверчивый.       Сигарета изначально кислит во рту, дёгтем мажет горло, но спустя пару тяжек лёгкие привыкают, а в голову вдаряет приятное послевкусие расслабленной неги. В секунды не покидающей его эйфории, кажется, будто всё, что его тревожит, распадается на мельчайшие частицы пыли и улетучивается куда-то восвояси. «Понятно откуда зависимость от подобного, так легче, хоть и на время, но легче.»       Илья смотрит на человека рядом и не понимает что он чувствует. Казалось бы друг другом. Хороший, честный парень с покарябанной душой и надломленной психикой, открытый, доверчивый, красивый. И красота его в мельчайших деталях. Как в чистом, на первый взгляд драгоценном камне, стоит приглянуться — примесей куча и каждая уникальный узор сохраняет. Вот так и младший в его глазах. Огранённый молодой бриллиант с неопределенным количеством примесей.       Стоит ли волноваться об этих чувствах? Стоит ли переживать о возможных трудностях на их общем пути? Хотя, рано об этом думать. Чувства для начала должны быть взаимны. А разве не ясно что это так?       Дениска вечно с ним везде бегает, между всех — выбирает его. Высокий такой и угловатый хвостик. На прикосновения реагирует всегда с отдачей и теплом. Им комфортно быть вместе, уютно где угодно находиться вдвоём. Им в самом деле хорошо.       Денис с подоконника соскакивает и потягивается. Его смешит немного лицо друга задумчивое, поэтому он ему в щеку пальцем тыкает и что-то бурчит про схожесть с Онегиным.       Коломиец в секунду оказывается к стенке прижат между пятым и шестым этажами. Он чуть прокуренный, в остаточном эйфорическом состоянии, но он в себе. Илья же трезв полностью. Он хочет говорить. Хочет быть услышанным. Он ещё не до конца понял сам, но у него есть идеальная возможность проверить и доказать это человеку напротив. — Люблю, — шепчет коротко и целует, нежно руками лицо чужое обрамляя. Нежность в каждом импульсе посылаемом по коже, в каждом движении губ. Денис как хрупкая статуэтка в его руках, которую только на виду держать и трепетно взглядом гладить. Он так никогда себя рядом с другим человеком не чувствовал. Ему хочется делиться этим, хочется стать единственным и лучшим. Он сейчас на всё готов. Свернуть горы, покорить цунами, разверзнуть магму.       Но неожиданно происходит то, к чему готовности не то что не было, сам отказ казался ему невозможным.       Денис сбегает. Отталкивает что есть мочи в расслабленных руках и в квартирную дверь открытую убегает. Закрывается и ключи от себя отбрасывает, чтобы ни в коем случае не иметь возможности совершить что-то ещё хуже. Это неправильно. Для других может нормально, но не для него. Мать не могла быть права на его счёт, он не хочет, чтобы она была хоть в чём-то права. Отец его убьёт, если о подобном узнаёт. Ему нельзя. Ему просто нельзя. Он не может.

«Но хочу.»

      Илья с разбегу о дверь бьётся, пинает, кулаками остервенело тарабанит. Лицо от злости и напряжения краснеет. Кричать хочется, громко, до срыва связок. Ему противно. От ситуации, от Дениса, от жизни. От себя вообще блевать тянет. Никчёмное тело, конвульсивно пытающееся заполучить счастье. Он ведь даже на цельность его не претендует, лишь на маленькую часть. Он ведь просто любит. Он в этом уверен. И как же сердце ноет от понимания, что человек не тот. Голова тяжелеет. Немая истерика режет глотку. Руки, со стёртой кожей на костяшках, опускаются. Отпустило? Нет. Ему ещё стадию принятия пережить надо. Там Коряков оттянется по полной. Но уже не здесь, здесь ему больше делать нечего. Это место для него мертво, как и человек, скрывшийся за дверью.       Сигарета дымится. Ебучий Чапман. Руки ещё подрагивают после накатившей в подъезде истерики. Вот самое уёбищное ощущение в мире — безысходность. Говорите что хотите, но когда всё за вас решено и вы полностью лишены возможности управлять ситуацией, сама жизнь оборачивается в пытку.

***

      Денис только сейчас начинает в себя приходить. Он не уверен, но сейчас уже минут десять прошло с полной тишины за дверью.        Горечь оставшаяся табачная в горле вяжет, слюна плотнее становится. Хочется блевать. Немая истерика лицо искривляет. Вдохи судорожные сливаются с болью сердечной, от чего левую часть тела пронизывает отчетливой болью. После тело резко немеет, ватной куклой качается и к зеркалу, в коридоре висящему, прижимается, дыхание путается совсем, нос закладывает. Капилляры на лице лопаются, от чего щёки, лоб и частично шея краснеют сильно. Истерика постепенно переходит в паническую атаку. Денис ртом воздух ухватить пытается, но сопли и слюни комком посреди горла встали. Он правда вдохнуть не может, а если точнее, ему некуда, лёгкие сокращаться обратно не собираются. Вдох ртом он осуществляет легко, но вот выдохнуть ему мозг воспалённый не даёт. Руки и ноги онемевают почти полностью замерзая. Он хочет кричать, но получается только нечленораздельные какие-то звуки издавать. Больно и страшно, страшно и больно. Он не хочет сейчас это чувствовать.       Вечером, когда невыносимая жара стала спадать, остыл и рассудок Дениса. Каждая секунда произошедшего для него становилась этим вечером, то смыслом жизни, то верной смертью — новообретённым страхом. Боль сменилась осознанием безысходности и принятием своей слабости. Он беспомощен, он слаб, он глуп и отвратителен. Причём в последнем он побил все рекорды, стал ничтожным в глазах всех — отца, который ничего об этом узнать не должен, Корякову, который не зашёл в сеть ни в одном мессенджере, себе.       Телефон в кармане вибрирует.

«Вспомнишь солнце — вот и лучик.»

      Он принимает вызов. Только собранные из крупиц мысли разбредаются по мозгу, слипаясь между собой, образуя разные грязные каракули. Волнение с ног до головы мурашками пробегает. Во рту сухо. — Я ведь правда не думал, что всё так обернётся. Очень жалею об этом. Не знаю как мне объяснить то, что я сделал. Мне было страшно. Я не смог просто поверить, что может быть так, как ты говорил. Это слишком сказочно и нереально для моего мира, — он задыхается, слёзы льются, беззвучно капая на пол, руки и ноги охватывает спазмами холода, — и это не значит, что я этого не хочу, или, что мне противно. Я просто, — что?       Эта заминка становится решающей. — Ты хочешь сказать, что мне должно полегчать от этих слов? Мне было больно, не представляешь насколько, — взрывается парень, — оставить меня на лестничной клетке без каких-либо объяснений было самым унизительным из всего, что в мою сторону себе когда-либо позволяли. Ты эгоист Денис, нам не о чем говорить больше. — Мне тоже больно, — но этот последний порыв надежды услышали только оголённые стены и звенящий сброшенным звонком телефон.